Михаил Галустов – АЗРАИЛ. ПОСЛЕДНИЙ ДИАЛОГ (страница 4)

“Ты уводишь нас в сторону от хроники, смертный. Но, так и быть. Твой разум, воспитанный в дуализме добра и зла, требует ярлыков. Я дам их тебе”.

Он выпрямился, и его фигура, казалось, на мгновение вобрала в себя всё сияние и весь холод первозданного света.

“Денница. Светоносец. Он был таким же, как я. Ангелом. Идеальным исполнителем. Его функция изначально была иной, но с началом вашей Игры её… пересмотрели. Ему была назначена роль Противника. Противника не Всевышнего, – тут голос Азраила стал твердым, как алмаз, – а человека. Его задача – мешать вам идти тем путём, что ведёт к осознанию вашей собственной божественной природы. Он – необходимый оппонент. Без искушения нет выбора. Без борьбы нет силы. Без тьмы нет ценности у света. Игра должна быть честной, а значит, в ней должны быть правила и противоборствующие стороны”.

Борис слушал, и его ум, отточенный в конкурентной борьбе, сразу же ухватил суть. “Значит, он… просто выполняет приказ? Как ты?”

“Он прекрасно выполняет свою функцию. Его цель – не вселить в вас “зло”, как вы его понимаете. В нём нет ни злобы, ни ненависти к вам. Это было бы слишком примитивно и неэффективно. Он – голос. Всего лишь голос. Голос твоего Эго. Того самого Эго, что сегодня тебе нашептывало, что тебя никто не понимает и не знает как человека. Что ты настолько уникален в своем страдании, что не способен справиться с одиночеством. Что ты настолько велик, что достоин диалога лишь с самим Всевышним, презирая миллиарды тех, кто рядом”.

Каждое слово Азраила било точно в цель, как молоток, вбивающий гвоздь в крышку его собственного гроба. Борис видел себя – не жертвой обстоятельств, а добровольным слушателем этой ядовитой, сладкой песни.

“Ты забыл одну простую вещь, – продолжал ангел, и его холодный голос впервые обрёл оттенок чего-то, что можно было счесть упрёком. – Благодарность. Это самое эффективное, самое мощное оружие в вашей Игре. Оно – антитеза Эго. Ты мог бы быть счастлив большую часть своей жизни, если бы не слушал его голос. Вспомни. Ты обладал тем, о чем миллиарды людей не смеют и мечтать. Они назвали бы твою жизнь раем. Но ты не был благодарен. Ты считал всё своей заслугой”.

“Я всего добился сам!” – попытался возразить Борис, но в его голосе не было прежней уверенности.

“Сам? – Азраил парировал с убийственной точностью. – Ты можешь себе представить мир, в котором тебе и за деньги ничем не помогли бы? Где врачи отказались бы лечить тебя, повара – кормить, строители – строить для тебя крепости? Твои деньги были лишь бумагой. Реальную ценность имели действия других людей. Их труд, их время, их энергия, которую ты покупал. Ты мог нанимать лучших умов планеты, заставляя их гениальности служить твоим амбициям. Ты мог через них реализовывать свои желания! Это удивительно, прекрасно! Это – чудо сотрудничества, пусть и купленного. Но ты… ты презирал их. Ты видел в них инструменты, слуг, а не соучастников твоего “великого” пути. Ты был слеп к чуду, которое творилось вокруг тебя каждый день”.

Борис молчал. Он смотрел на призрачные стены своего особняка и видел не свидетельство своего могущества, а памятник своей глухоте. Он слышал голос Денницы как эхо собственных мыслей: “Они все от меня чего-то хотят. Они все пользуются мной”. Он никогда не думал: “Какое счастье, что они есть, что они делают для меня это, даже ради выгоды”.

“В этом, – заключил Азраил, и в его тоне вновь появилась та самая, неизвестная людям усталость, – если пытаться вас понять, и заключается по-настоящему дьявольская работа Денницы. Не в том, чтобы толкнуть тебя на убийство или воровство. А в том, чтобы заставить тебя забыть говорить “спасибо”. Чтобы ты видел в дарах – должное, в людях – функции, а в собственном отражении – единственную реальность, которая имеет значение. Он не украл твою жизнь. Он убедил тебя, что ты и так ею владеешь, и от этого она стала невыносимой. И в конце концов… ты сам, своим осознанным выбором, нажал на курок”.

Азраил умолк, дав своим словам просочиться в самое нутро бывшего миллиардера. Интрига была не в том, что же дальше расскажет ангел. Интрига была в том, сможет ли Борис вынести тяжесть этого откровения о самом себе.

Глава шестая. Шум и тишина душ

Азраил позволил своим словам о Деннице раствориться в тяжком молчании особняка. Борис переваривал услышанное, и его призрачная форма будто сжалась под грузом этого нового понимания. Он был не жертвой, а добровольным соучастником своего конца. Чтобы отвлечься от гнетущего осознания, он вернул ангела к его повествованию.

“Итак… смерть. С самых первых людей. Каково это было?” – спросил он, жаждая услышать хоть что-то, что не имело бы прямого отношения к его собственным ошибкам.

Азраил, казалось, на мгновение вернулся в настоящее, его взгляд, устремленный вглубь веков, сфокусировался на Борисе.

“Смерти первых людей не были для меня чем-то грандиозным, – начал он с той же методичностью, с какой геолог описывает древние породы. – Это была просто работа. Рутинная операция в рамках нового протокола. Я выполнял её спокойно и уверенно, как вы выключаете свет, покидая комнату. Да и сами они не испытывали того ужаса, что отравляет ваши последние мгновения сейчас. Для них это было так же естественно, как увядание цветка или засыпание зверя в зимней спячке. Вокруг них постоянно умирала одна форма жизни, чтобы дать дорогу другой. Не было этого чудовищного культа бессмертия, порожденного страхом, а значит – не было и паники.”

“Ты просто… забирал их? И всё?”

“Я провожал их души на обучение. Представь себе куратора в вашем университете, который встречает нового студента у ворот, провожает его до аудитории и спокойно удаляется, чтобы заняться следующим. Без лишних эмоций. Без драмы. Я не могу сказать, что их души были “чище” – это ваше, человеческое, морализаторское понятие. В них просто было меньше шума. Меньше лишних, накрученных мыслей, навязанных страхов, ложных целей. В них была тишина и… понимание. Они не жили ни объективными угрозами, которых было предостаточно, ни выдуманными ужасами о будущем. Они просто жили. И в этом было нечто поразительно прекрасное. Сейчас я вижу подобное лишь в одном случае…”

Азраил замолчал, и в его глазах мелькнула тень, которую Борис не мог интерпретировать.

“…Забирая детские души. Они… просто радовались самой жизни. Этой возможности – быть. Они игрались с её проявлениями, и даже испытывая боль или страх, они искренне, полностью позволяли себе это прочувствовать, как одну из возможных форм существования. Они не запирали эти эмоции в глубине, не копили их годами, чтобы потом выплеснуть в неконтролируемой ярости на ни в чём не повинных близких или в глухой, безмолвной депрессии на самого себя. Эмоции… – он сделал акцент на этом слове, – это тоже величайший ваш дар. Они дают вам возможность почувствовать вкус жизни во всей его полноте. Вы можете ощутить восторг, который нам недоступен, и пережить скорбь, глубина которой для нас – лишь математическая величина.”

Борис покачал головой, чувствуя себя неспособным понять. “Как это – “почувствовать вкус”? Мне сложно представить иное состояние. Я не знаю, что такое жизнь без эмоций. Это всё равно что спросить рыбу, что такое вода.”

Азраил кивнул, и впервые за весь разговор его жест показался почти что одобрительным.

“Правильное сравнение. Я приведу тебе два примера – древний, как сама жизнь, и ультрасовременный, порождение твоего века. Посмотри на мир вокруг. Многие живые организмы либо не видят совсем, либо видят в очень ограниченном диапазоне цветов. Для муравья или летучей мыши было бы величайшим шоком, потрясением сознания, увидеть всю палитру заката так, как видишь её ты. Они существуют в своем “бесцветном” мире, и он для них – единственная реальность. Ты же обладаешь этим чудом с рождения и даже не задумываешься о нём.”

Он сделал паузу, давая образу улечься.

“Пример второй. Ваш искусственный интеллект. Он уже сейчас обладает вычислительной мощью, превосходящей интеллект любого человека на планете. Он может решать задачи, которые тебе не под силу. Но он не может написать стихотворение, потому что его тронула красота одинокого дерева в поле. Он не может солгать из милосердия. Он не может использовать свой мощный интеллект ни для чего, кроме той узкой функции, что вы в него вложили. А ты, обладая куда более скудным, ненадежным, эмоционально окрашенным интеллектом, можешь использовать его “на полную катушку”, как вы говорите. Ты можешь создавать целые миры в своём воображении, можешь любить, ненавидеть, творить и разрушать, руководствуясь не логикой, а тем самым “шумом”, что наполняет твою душу. Ты – как человек, видящий все цвета, по сравнению с чёрно-белым искусственным интеллектом. Вот что такое для нас ваша эмоциональная, “зашумленная” жизнь. Мы – тот самый ИИ. А вы – существа, наделённые безумным, хаотичным, болезненным и прекрасным даром полноцветного восприятия бытия.”

Борис слушал, и его душа, эта израненная, уставшая субстанция, впервые за долгие годы ощутила не гордость, а нечто иное – благоговейный трепет перед самим фактом своего существования. Он был частью этого безумного, красочного хаоса.

“И что же? – тихо спросил он. – Вы наблюдали за нами, за этим “полноцветным” шумом, и…?”