Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 54)
То же самое происходило и на других совещаниях. Неформальный, вызывающий стиль Немцова стал его визитной карточкой. Он мог прервать совещание с министрами в своем кабинете, чтобы, например, выйти переговорить с кем-то, а вернувшись, рассказать им – не без хвастовства, бравируя своей независимостью, – как он только что отказал Березовскому в очередной просьбе. Конечно, такой стиль полностью соответствовал его характеру, но Немцов и свой характер умел поставить на службу политическим целям. Когда он ошарашивал генералов своей дерзостью, это была не дикость и не причуда, считает Вьюгин, а продуманная позиция: “Это был кавалерийский наскок” 31. Став высокопоставленным чиновником, нарушение бюрократических конвенций Немцов превратил в творческий метод. Для него государственный аппарат был противником, а борьба с бюрократией стала частью его политической платформы – причем навсегда.
Даже если младореформаторы и ощущали себя камикадзе в новом правительстве – положение в экономике тяжелое, – на камикадзе они были не похожи. В начале своей московской карьеры Немцов стремительно набирал популярность. “Назначение Немцова чрезвычайно воодушевило россиян”, – отмечали социологи из Фонда “Общественное мнение” в апреле 1997 года 32. По их опросам, в рейтингах доверия он уже обгонял и мэра Москвы Лужкова, и отправленного в отставку, но не ушедшего с политической сцены генерала Лебедя. Еще через месяц, к лету, Немцов побеждал Зюганова даже в сельских районах, где коммунисты были сильны исторически, и уверенно выигрывал у любого соперника во втором туре гипотетических президентских выборов. “Взлетело чудо Немцова”, – говорит Глеб Павловский, тогда близкий к Кремлю политтехнолог 33. Юрий Лебедев помнит, как он примерно в это время, приехав из Нижнего Новгорода, ночевал у Немцова на его подмосковной даче в Архангельском. В восемь часов утра они выехали в Белый дом. В машине уже лежал подготовленный для Немцова дайджест прессы: “Мы едем, Немцов читает и говорит: «Хочешь посмотреть, какой у меня рейтинг?» И протягивает лист бумаги. Я смотрю: 45 %! Я охерел, ну ничего себе, думаю” 34.
Так один из самых популярных губернаторов стал едва ли не самым популярным политиком в России. С одной стороны, сыграл роль сам факт переезда в Москву: общественное мнение увидело в Немцове будущего преемника – раз власть делает на него ставку, значит, он на коне, с ним сила. С другой стороны, Немцов шел в правительство именно как политик – и с популярными в народе идеями. Он шел во власть, чтобы бороться с коррупцией, связкой власти с капиталом – тем самым бандитским капитализмом, – привилегиями чиновников. Год спустя, в марте 1998-го, Немцов не впрямую, но достаточно очевидно сравнит себя в одном из интервью с Ельциным конца 80-х годов: “Ельцин именно восстал против аппарата. Он вообще по природе бунтарь. Они его пытались съесть, и они его не съели. Так что камикадзе не всегда умирают мгновенно” 35. Немцов такой же бунтарь, такой же камикадзе и точно так же не собирается “умирать”. Ельцин боролся с бюрократией и привилегиями – Немцов принимает у него эстафетную палочку. Когда-то в популизме обвиняли Ельцина, теперь обвиняют Немцова. Он объединяется с народом против истеблишмента, возвращает реформам их демократический смысл.
Приехав в Москву, Немцов предложил несколько мер, нацеленных на борьбу с коррупцией в аппарате, например, введение конкурсов на госзакупки и декларирование расходов чиновников. Но кавалерийским наскоком заматеревшую московскую бюрократию было не испугать, и, как показала судьба первой и, пожалуй, самой известной инициативы Немцова – пересадить чиновников на “волги”, – он, конечно, был наивен и неадекватно оценивал соотношение сил. Пробитое Немцовым в Кремле распоряжение президента о “волгах” было опубликовано 1 апреля, одновременно с программой реформ и через две недели после утверждения нового кабинета. Идея была простая: на фоне тяжелейшего бюджетного дефицита и долгов по зарплате чиновники должны не ездить на иномарках, а поддерживать отечественного производителя.
“Чиновники были в шоке”, – писал потом Ельцин про запрет ездить на “мерседесах” и “ауди” 36. Сначала он поддержал замысел своего протеже и даже сам подал пример, пересев на ЗИЛ. Как и следовало ожидать, общественное мнение отреагировало одобрительно. Немцов, популярнейший политик и при этом чужак в московской системе власти, делал ровно то, чего от него ждали люди: ставил власть на место, отбирая у нее главный признак статуса – дорогой иностранный автомобиль.
Пресса, впрочем, встретила предложение Немцова скептически. Журналисты подсчитали: да, серийный ГАЗ-3102 втрое дешевле Audi A6, не говоря уже о “мерседесе”, а издержки на ремонт вдвое ниже, но “Волга” с двигателем Rover и кондиционером Frigetta, специально собранная для правительственного гаража, будет и стоить, и обходиться в эксплуатации уже заметно дороже, а обычную “Волгу” с конвейера через год надо буквально собирать заново – она очень плохого качества и просто разваливается на ходу. Протекционистский мотив указа – в нем так и говорилось: “В целях экономии государственных средств и поддержки отечественных товаропроизводителей…”, читай: поможем родному для Немцова нижегородскому заводу ГАЗ – тоже не вызывал большого сочувствия. Мысль о том, что на седьмом году строительства капитализма надо отказаться от его благ и вернуться к советской практике, казалась нелепой.
Сопротивление в аппарате началось мгновенно – еще в ходе подготовки президентского распоряжения. В Минэкономики раскритиковали идею с “волгами” как протекционистскую и антилиберальную. В Центральном банке тут же вспомнили, что они формально не госслужащие, следовательно, указание сдать иномарки на них не распространяется. Оппозиционная Дума улюлюкала: Немцов – лоббист. Даже Олега Сысуева, друга и товарища по команде, пришлось уговаривать пересесть на “Волгу”: “Он мне сказал: если не ты, мой ближайший друг, то кто тогда будет выполнять? Тогда я пересел на эту «Волгу». Слава богу, она очень быстро сломалась” 37. Сам Немцов все время норовил подсесть в машину к Чубайсу, особенно когда их вызывал Ельцин, а история про то, как его собственная “Волга” сломалась примерно на двадцатом километре Рублевки по дороге на день рождения коллеги по кабинету и проезжавшие мимо другие гости при виде Немцова разражались дружным хохотом, стала популярным анекдотом в Белом доме.
Членам правительства было предписано продать свои иномарки на аукционе. Аукцион прошел в июне в подмосковных Люберцах и с треском провалился. По свидетельству одного из присутствовавших на нем менеджеров “ЛогоВАЗа” (когда стало понятно, что провал неизбежен, владелец “ЛогоВАЗа” Березовский бросился Немцову на помощь, но было уже поздно), машины были “как после взрыва”, в лучшем случае годные на запчасти. “Это был саботаж. Абсолютный”, – вспоминает один из организаторов 38. После второго аукциона в октябре президентское распоряжение аккуратно подправили: теперь чиновникам разрешили “пересаживаться [на «волги»] по мере износа автомобилей”, то есть в переводе с бюрократического на русский не пересаживаться вообще. Так самый громкий проект Немцова во власти потерпел жестокую – и тоже громкую – неудачу.
На аукционе правительственных иномарок в Люберцах в конце июня Немцова, к его удивлению, ждали сотни журналистов. Они набросились на вице-премьера с каверзными вопросами: чем “волги” лучше “мерседесов”, зачем это шоу, почему в Люберцах, сколько ему заплатили владельцы площадки и пр. Как оказалось, большинство репортеров еще рано утром привезли на автобусах из Москвы в сопровождении ГАИ. Их приезд организовали правительства Москвы и Московской области.
За пять лет правления Юрия Лужкова Москва, самый либеральный, самый богатый, самый большой и вообще главный город в стране – история или вершилась в Москве, или не вершилась вовсе, – превратилась в государство в государстве. Здесь действовало свое, отдельное гражданство: право жить в городе по-прежнему определялось наличием московской прописки, о которой раньше мечтали все советские люди (несмотря на то что прописка была отменена федеральным законом, а позднее и решением Конституционного суда). Здесь действовали свои, отдельные правила приватизации, которые Лужков отстоял перед Ельциным, активно критикуя реформы Гайдара и приватизацию Чубайса. Здесь, в Москве, Лужков построил централизованную систему власти с лояльным парламентом, подконтрольными силовиками, управляемыми судами, верной ему прессой и крупным бизнесом, который ориентировался лично на него. Аналитики тогда уже уверенно говорили о “клане Лужкова” как об отдельной мощной политической – и финансовой – силе. На выборах мэра города, которые прошли одновременно с президентскими, Лужков получил почти 90 процентов голосов. В Москве он был царь и бог.
“Чубайс радикал, я практик”, – говорил Лужков 39. Он как раз и воплощал тот самый новый тип “крепкого хозяйственника”, который занимается не политической демагогией, а реальными делами. “Осторожный политический деятель, который все время делает вид, что он – хозяйственник, главный строитель и чистильщик Москвы. Этот его образ, совершенно прекрасный и очень нужный для России, делает Лужкова выдающимся губернатором на фоне многих других” – так отзывался о Лужкове Немцов незадолго до своего приезда в Москву 40. В то время Немцов и Лужков, оба в топ-листе самых популярных политиков страны, оба губернаторы-тяжеловесы, к тому же только что выигравшие выборы, ладили и были союзниками: в конце 1996 года они вдвоем создали и возглавили клуб регионов-доноров и даже провели совместную пресс-конференцию. Немцов был гибкий: демократ и западник, но ни с кем не ссорится, в хороших отношениях и с гайдаровцами, и с антиельцинистом Руцким, и с хозяйственником Лужковым.