Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 43)
Яндарбиева и его команду никто не удерживал, они остались в Москве обсуждать с российской делегацией детали соглашения, подписанного накануне в Кремле, но оказались в положении заложников. С пропагандистской точки зрения внезапная поездка в Чечню была выигрышным ходом – на ее фоне и переговоры в Кремле уже не выглядели столь унизительно.
Немцов любил потом вспоминать об этой поездке. Во-первых, это приключение – полететь в Чечню с президентом. Во-вторых и в-главных, политическая победа. Ельцин брал его с собой как уже известного миротворца. “Он хотел подчеркнуть, что с миром приехал, – объяснял потом Немцов, – а я в Чечне был популярен, поскольку все знали, что требую прекращения войны” 49.
Немцов был для Ельцина удобным союзником. С одной стороны, он был против войны и резко критиковал власть, с другой – его нельзя было заподозрить в симпатиях к Дудаеву и его командирам. “Против войны тогда выступали с разными программами, – напоминает Эмиль Паин, который тоже полетел в Чечню с Ельциным, – и для Немцова понятия интересов России были значимы. Он не был настроен радикально. Он был либеральный государственник” 50.
Вылет был назначен на 9 утра. В 8.30 Немцов был у взлетной полосы, и тут случился первый конфуз того длинного дня. Глава ельцинской охраны Коржаков и директор ФСБ Барсуков попросили его отговорить Ельцина лететь. Они получили донесение от агента, что Басаев готовит на Ельцина покушение. “Мне говорит Коржаков: «А ты можешь ему показать?» Я говорю: «Ну ты покажи как начальник охраны». Он говорит: «Ну, он нас не слушает, а ты любимчик, преемник, покажи»” 51.
Без пяти девять к взлетной полосе подъехал президентский кортеж. В ответ на вопрос Ельцина, почему они еще не в самолете, Немцов показал подготовленную спецслужбами бумагу: “Я говорю: «Вот документ». Он берет документ, читает, смотрит на меня: «Вы струсили?» Я говорю: «Борис Николаевич, ну что вы, мы же с вами договорились». – «А-а-а, вот эти струсили! – показывает на Коржакова и Барсукова. – Ну, значит, вы в самолет, а эти трусы пусть останутся»” 52.
В итоге президентский борт приземлился на границе с Чечней, в Моздоке, а оттуда восемь одинаковых вертолетов – еще одна мера предосторожности – перелетели в Чечню. До Грозного они так и не долетели, сделав две остановки неподалеку. “Война закончена. Мятежников вы разгромили. Уничтожили банды. По мелочам они еще бегают. – Обращаясь к военным, Ельцин тщательно подбирал каждое слово. – Но вчера Яндарбиев в Москве, при мне, подписал: все, прекращение всяческих военных действий” 53. Тут же прямо на броне БТР президент подписал и приказ о досрочной демобилизации отслуживших в горячих точках, и указ о сокращении срока военной службы до полутора лет к 2000 году. Немцов был счастлив: его политика увенчалась успехом – на его глазах президент заканчивает войну. “Немцов восхищался этой крутой операцией, – вспоминает Паин. – Он хитро улыбался и кивал окружающим: «Ай да царь!»” 54 (Немцова часто попрекали за его привычку называть Ельцина царем, но никакого подобострастия в этом не было; сам он объяснял свою манеру тем, что Конституция 1993 года наделяет президента фактически царскими полномочиями.)
Никто особо не верил, что указ о сокращении срока военной службы и объявленный Ельциным там же, у бэтээра, переход к контрактной службе – “Нельзя против профессиональных наемников выставлять плохо обученных ребят” – будут работать. Но многим хотелось верить, что война закончилась победой, пусть и относительной – по очкам, а не нокдауном. “Я был уверен, что нахожусь на пороге важнейшего исторического события, – так описывает свои эмоции в тот момент Эмиль Паин, – более благоприятной ситуации для завершения войны давно не было” 55. В мае федеральные силы заняли несколько чеченских сел. В жестоком бою и с большими потерями было взято и высокогорное село Бамут – единственная устоявшая к весне 1995 года опорная база чеченского сопротивления, – после чего военачальники отчитались о “коренном переломе в военной обстановке” 56. Последовавший за этим приезд Яндарбиева в Москву тоже внушал оптимизм: раз приехал, значит, ему это надо. Через несколько дней новый статус-кво будет подтвержден соглашениями, подписанными в Назрани, столице Ингушетии: вывод войск и разоружение чеченских отрядов, обмен пленными, а в скорой перспективе – свободные выборы. Как сказал, прилетев в Чечню, Ельцин, “республике будет предоставлена максимальная самостоятельность”.
Перед выборами замирение было необходимо Ельцину как воздух. Но даже если стремление остановить войну выходило за рамки чисто предвыборной конъюнктуры, мог ли удержаться Назранский мир, заключенный на относительно выгодных для Москвы условиях? История очень скоро покажет: нет. “Те, кто этими переговорами занимались, в пиджаках себе уже дырки под Нобелевскую премию мира провертели, – вспоминает правозащитник Александр Черкасов. – И вдруг, буквально на следующий день после подведения итогов второго тура президентских выборов, 10 или 11 июля 96-го, – обстрел сел Гехи и Махкеты, прекращение всякого мирного процесса” 57. Боевые действия разгорелись с новой силой, а авиация и артиллерия опять бомбили чеченские села. В ответ в московских троллейбусах стали взрываться бомбы, а Яндарбиев объявил о войне до победного конца. Хрупкий мир рухнул в течение нескольких дней.
Шестого августа жители Грозного опять проснулись под канонаду гранатометов: чеченские отряды снова вошли в город – точно так же, как они вошли в него пятью месяцами ранее. И опять это была военная катастрофа: в многодневных боях погибли сотни российских солдат, огромные потери под обстрелами несло мирное население. Эта битва за Грозный стала последней: Александр Лебедь – тот самый генерал, который помог Ельцину в августе 1991-го, – 30 августа в приграничном дагестанском селе Хасавюрт подписал с Асланом Масхадовым мирное соглашение. На этот раз война действительно закончилась. Фактически российская армия сдалась. “Если судить с чисто военной точки зрения, то Россия капитулировала, – писала по горячим следам газета «Коммерсантъ». – Если с общечеловеческой – прекратила бессмысленное кровопролитие, унесшее более тридцати тысяч жизней. С политической же – ситуация возвращена к довоенному ноябрю 1994 года” 58. А раз так, то чего удалось добиться? За что заплачено десятками тысяч жизней?
Потом генералы – и не они одни – будут обвинять Лебедя в предательстве: ведь можно же было опять выбить боевиков из Грозного. “Лебедю хотелось сиюминутной славы миротворца, – вспоминал оскорбленный генерал Геннадий Трошев, командовавший в то время российской группировкой в Чечне. – Вот, дескать, никто проблему Чечни разрешить не может уже почти два года, а он – сможет” 59.
Хасавюртовский мир был заключен уже после президентских выборов. Ради победы во втором туре Ельцин договорился с популярным генералом Лебедем, занявшим третье место в ходе первого тура. Лебедь поддержал Ельцина, был назначен секретарем Совета безопасности и уже примеривал лавры победителя в чеченской войне. Наблюдая за резко сдавшим Ельциным, он рассчитывал скоро занять его место. Это он сразу после выборов санкционировал возобновление боевых действий, надеясь на эффектный блицкриг. И, убедившись в его провале, столь же быстро переквалифицировался в миротворца. Правда была в том, что Россия войну проиграла – в первую очередь в военном плане, – хотя в августе 1996-го многим генералам не хватало духу признаться в этом. И армия, и все российское общество были деморализованы бесконечным ужасом войны. Продолжать ее сил не было. Надо было ставить точку. Политические ошибки, совершенные осенью 1994 года, будут измеряться не только человеческими жизнями. Чувство национального унижения от поражения в войне уже скоро – через три года – во многом будет определять дальнейший ход российской истории.
Но атака на Грозный и Хасавюртовский мир случатся в августе, а 29 мая Ельцин, Немцов, силовики, помощники и свита отмечали на военной базе в пригороде Грозного победный конец войны. Первый и единственный визит президента в воюющую Чечню прошел успешно. На накрытом праздничном столе стояли водка и закуски, звучал один тост за другим. Немцов всегда очень любил рассказывать, как они летели обратно домой. “Мы сидим [в самолете], и Ельцин вдруг говорит: «Ну ладно, надо отметить нашу удачную поездку». Я смотрю, а там, в салоне, в самолете в президентском, около каждого места стоит бутылка водки «Юрий Долгорукий», 0,75 литра, между прочим, и какая-то закуска: обычная советская, мясная, рыбная. Ельцин говорит: «Чтобы тут не мучить никого, я предлагаю два тоста: за Россию – первый, под номером один, и второй – за президента. В принципе, можете не пить. А я буду только объявлять, первый тост или второй». Когда мы прилетели в Москву, во Внуково, президент у меня двоился, все плыло, я плохо соображал и уже не мог встать” 60.
Когда президентский самолет сел, Ельцин внезапно отправил пьяного Немцова на телевидение – рассказать о поездке в новостях. Немцов пытался возражать: он нетрезв и не в состоянии идти в прямой эфир, но Ельцин его не слушал. В гримерной “Останкино” Немцова как могли приводили в чувство – отмачивали в раковине с ледяной водой. В эфире он старался держаться, но мама потом сказала, что выглядел он неважно, как будто болен. После эфира Немцов отправился к себе домой в Нижний Новгород. В шесть утра опять зазвонил телефон: “Я просыпаюсь, беру трубку с ненавистью, стальной голос кремлевской телефонистки: «С вами будет говорить президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин». Я думаю: «Да что ж такое…» Слышу до боли знакомый голос: «Смотрел я вас вчера, Борис Ефимович, доброе утро, неплохо вы смотрелись». Я говорю: «Борис Николаевич, а зачем вы меня послали туда?» – «А вы помните, Борис Ефимович, – он со мной на “вы” был, и со всеми, кстати, был всегда на “вы”, – что вы сказали, когда я не вышел из самолета в Шенноне, или вам напомнить?» – «Да, я помню, что я вам сказал». – «Скажите, что вы тогда сказали». – «Я сказал тогда, что так можно и Россию проспать». – «Да, вот это вы и сказали, вот я и решил вас проверить – неплохо смотрелись»” 61.