Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 24)
В тот же день Хасбулатов уже собирался идти домой, как вдруг у него в кабинете появились Зорькин и Черномырдин. Они пообещали уговорить Ельцина на одновременные перевыборы президента и парламента. И Хасбулатов стал склоняться к этому варианту 31. Понятно почему. Во-первых, Хасбулатов осознавал, что вот так запросто перехватить власть у Ельцина не получится и импичмент только спровоцирует его на контратаку. (Действительно, к голосованию по импичменту Ельцин уже будет вооружен указом о роспуске съезда, а его служба безопасности – инструкциями по блокированию депутатов в здании, а также отключению электричества и канализации в зале заседаний.) Во-вторых, импичмент стал бы победой не Хасбулатова, а набиравшей силу непримиримой оппозиции, которая шла в атаку на Ельцина под радикальными лозунгами советского имперского реванша. Хасбулатов хотел не низложить Ельцина, а постепенно, шаг за шагом, откусывать у него власть. Поэтому накануне голосования спикер даже признался журналистам, что лично он против импичмента. Можно сказать, сработало взаимное сдерживание: обе стороны испугались перспективы перехода конфликта в открытую – и острую – фазу. Ночью Ельцин и Хасбулатов договорились. К утру 28 марта был готов проект постановления, которое давало шанс на мирный выход из двоевластия путем одновременных выборов президента и парламента в ноябре того же 1993 года.
Как только компромиссное постановление “ко всеобщему удовольствию”, по выражению Хасбулатова, было оглашено с трибуны, депутаты вошли в раж: вместо импичмента президенту, который, как им казалось, у них в кармане, им предлагают досрочные выборы! Да это же сговор за спиной съезда, пора гнать обоих – и Ельцина, и Хасбулатова, – закричали депутаты и тут же поставили на голосование и импичмент, и вопрос о досрочной отставке спикера. Ни то ни другое предложение не прошло – импичмент недобрал несколько десятков голосов! – зато перепуганный неожиданным поворотом Хасбулатов этот урок выучил хорошо. Впервые депутаты явно указали спикеру на его место. И это был последний раз, когда он пошел Ельцину навстречу. “[С этого момента] Хасбулатов перестал быть самостоятельным, – писал потом журналист Олег Попцов, который тогда работал председателем ВГТРК. – Спикеру «погрозили пальцем», спикера строго предупредили. То, что замысел удался, показали все следующие месяцы” 32.
Голосование по импичменту Ельцин встречал на улице, на митинге демократов на Васильевском спуске у храма Василия Блаженного. “По-бе-да!” – скандировал президент. “По-бе-да!” – отвечала ему толпа. На самом деле это была не победа, а короткая передышка в ожесточенной борьбе за власть, во время которой была упущена последняя возможность заключить мир и которая уже очень скоро начнет приобретать черты гражданской войны.
Провал импичмента означал, что придется как-то договариваться. Съезд наконец согласился на референдум. Для назначенного на 26 апреля голосования были сформулированы четыре вопроса:
– Доверяете ли вы президенту Ельцину?
– Одобряете ли вы социальную политику, осуществляемую президентом и правительством с 1992 года?
– Считаете ли вы необходимым проведение досрочных выборов президента?
– Считаете ли вы необходимым проведение досрочных выборов народных депутатов?
Депутаты сформулировали вопросы хитрым образом. Во-первых, вопрос о доверии реформам был поставлен так, что, как потом писал Гайдар, даже ему “на такой вопрос честно поставить в бюллетене коротенькое однозначное «да» было бы непросто: ведь не было единого курса экономической политики в тот период – была борьба, удачи, отступления…” 33. Чего же требовать от обычных людей, которые не обязаны принимать во внимание, что тяжелые реформы были неизбежны после семидесяти лет тупиковой экономической политики в СССР, а потом еще пяти упущенных для экономики перестроечных лет. Во-вторых, как решили депутаты и Конституционный суд, ответы на третий и четвертый вопросы считались положительными – и обязательными для исполнения – при поддержке абсолютного большинства избирателей, а не только большинства тех, кто примет участие в голосовании. Это было недостижимо.
Пришли на референдум 64 % избирателей. Формула “да-да-нет-да”, за которую агитировали и штаб Ельцина, и демократические силы, в целом выиграла. 58,7 % голосовавших заявили о поддержке президента; 53 % – и это был неожиданный результат – поддержали реформы; 31,7 % высказались за досрочные выборы президента; 43,1 %, то есть заметно больше, за досрочные выборы депутатов. Моральная победа Ельцина была налицо: только что ему едва не был объявлен импичмент, а теперь у него в руках было официальное подтверждение: он популярнее съезда, а курс на реформы одобряется народом – о каком импичменте в принципе может идти речь? Но формально такие итоги референдума никого ни к чему не обязывали. И, как писала на следующий день “Независимая газета”, “результаты референдума, как и предсказывалось ранее, открывают широкий простор для всевозможных интерпретаций обеими сторонами” 34.
Немцов проголосовал за досрочные выборы президента, несмотря на то, что Ельцин агитировал отвечать “нет”. (И до самого указа № 1400 о роспуске Верховного совета в сентябре 1993 года Немцов будет выступать за досрочные выборы и президента, и парламента – по формуле, которая обсуждалась в марте.) Тогда уже не только фаворит Ельцина, но и популярный губернатор, Немцов хотя и оставил в бюллетене без ответа вопрос о поддержке экономической политики, увидел в итогах референдума подтверждение: народ за реформы и за Ельцина. Следовательно, для начала нужно убрать “из правительства противников реформ, осевших в нем за последний год”. “Президент, – предлагал Немцов, – должен немедленно сформировать правительство если не единомышленников, то людей, объединенных конкретной целью, а не общими разговорами о том, что надо накормить страну… А следующим шагом должна быть новая конституция” 35.
На принятие новой конституции команда президента нацелилась еще в марте, когда Ельцин почти решился на разгон съезда. Речь шла о президентском – и пропрезидентском – варианте конституции. Продвигать конституцию, разработанную конституционной комиссией при съезде, Ельцин не хотел. “Проект конституционной комиссии как более или менее удовлетворительная форма исторического компромисса не был нужен никому, – писал Виктор Шейнис – Поэтому и появился «президентский» проект – секира, призванная пробить путь к выходу из конституционно-политического кризиса” 36. Но с этим проектом была одна большая проблема – время. Теоретически деморализованный съезд принял бы и пропрезидентскую конституцию, но это надо было делать быстро, на волне победы на референдуме. Предварительный проект президентского варианта был опубликован в конце апреля. Однако затем его должно было доработать специально созванное конституционное совещание – и хотя Ельцин рассчитывал успеть до конца мая, эта работа в любом случае требовала как минимум пары месяцев.
Время работало против Ельцина. Руководители регионов заняли привычную позицию – сидеть и ждать, пока ветви власти разберутся между собой в Москве. Кое-где двоевластие перешло на местный уровень. В Челябинской области, например, весной 1993 года областной Совет выразил недоверие назначенному Ельциным губернатору-демократу. Немцов, впрочем, мог не волноваться, что конфликт между съездом и президентом перекинется на нижегородскую землю: он был уже слишком популярен и влиятелен, в том числе и среди депутатов областного Совета, чтобы те задумали пойти на него войной.
В Москве тем временем двоевластие выплеснулось на улицы. Ряды умеренной оппозиции Ельцину в стенах парламента поредели – часть перешла на его сторону. Но референдум усилил общественный раскол. Компромисс не устраивал непримиримую оппозицию (этот термин прижился уже тогда), ту самую, которая задавала тон на съезде, осадила Хасбулатова и политически опиралась на самую обездоленную и отчаявшуюся за минувший год часть общества. Ядро этой радикальной антиельцинской коалиции составляли ортодоксальные коммунисты, которые с Ельциным (и Горбачевым) боролись давно – в том числе в рядах ГКЧП – и уже оправились от поражения в августе 1991-го. Именно в эти месяцы взошла звезда бессменного с тех пор лидера российской компартии Геннадия Зюганова, который лично в ГКЧП не состоял, но подписал манифест путчистов – знаменитое “Слово к народу” в газете “Советская Россия” в июле 1991 года. К весне 1993 года ультралевые, коммунистические, и ультраправые, националистические, взгляды сплелись воедино, красные флаги соседствовали с черно-желто-белыми имперскими, коммунистические лозунги – с антисемитскими, и в обиход вошел термин “красно-коричневые”. С Ельциным воевал уже не Хасбулатов – на обострение в борьбе с оккупационным, как она формулировала, режимом Ельцина шла непримиримая оппозиция. Она объединилась под брендом Фронт национального спасения, и Хасбулатов теперь был игрушкой в ее руках.
Утром 1 мая коммунистическая демонстрация быстро переросла в беспорядки. Городские власти не пустили манифестантов в центр города. Возглавляемые наиболее активными членами Верховного совета, несколько тысяч человек двинулись в другую сторону и у площади Гагарина на Ленинском проспекте тоже уперлись в грузовики и ряды милиции, которая оказалась совершенно не готова к нападению нескольких сот мужиков с древками от флагов и арматурой наперевес. Началась массовая драка. В милицию полетели палки и камни. Два грузовика были сожжены. “Организаторы бросили толпу на цепи ОМОНа. Власти и силы правопорядка продемонстрировали непростительный непрофессионализм” – под таким заголовком выйдет через два дня “Независимая газета” 37. Один из демонстрантов – его потом не найдут – прорвался через разбитый строй ОМОНа и залез в пустую кабину грузовика. Ключи были на месте, в замке зажигания. Он включил мотор и направил его задним ходом на милицейское оцепление. 25-летнего сержанта милиции Владимира Толокнеева раздавило – прижало грузовиком к другой машине. Когда толпа расступилась, он остался лежать с проломленным черепом в луже крови. Спасти его не удастся, и Ельцин придет на церемонию прощания. Так пролилась первая кровь в Москве.