Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 23)

Как и ожидал Шейнис, на призыв Ельцина откликнулась небольшая часть депутатов, причем это происходило в прямом эфире, на глазах у всей страны. “Это был полный конфуз, в значительной мере девальвировавший сильное выступление Ельцина. Президент был в замешательстве” – так описана эта сцена в книге “Эпоха Ельцина” ¹⁹. После первого конфуза сразу же случился другой, когда в тот же день, 10 декабря, Ельцин приехал выступать на завод АЗЛК: вместо привычных оваций и поддержки рабочие встретили его жидкими аплодисментами. “Эта неудачная поездка стала для Ельцина своего рода уроком и рубежом в его публичной работе. Он понял, что этап «хождения в народ» миновал”, – пишут бывшие помощники президента ²⁰.

Хасбулатов ответил Ельцину широким жестом: объявил, что подает в отставку – лишь затем, чтобы депутаты ее не приняли и попросили его остаться. В воздухе снова повис вопрос: опасность, исходящая от съезда и, главным образом, от его спикера, очевидна, но что будет, если президент его просто разгонит? “Как ни плох нынешний парламент, – писал в эти дни публицист «Известий» Отто Лацис, – отстранение его от власти любым способом остается крайне нежелательным и потенциально опасным для судеб демократии. Потери на таком пути будут почти наверняка больше приобретений – тому учит горький опыт нашей истории. Не дай бог дожить до такого положения дел, когда безудержный диктат части высших органов представительной власти (читай: Хасбулатова. – М. Ф.) отрежет иные пути” ²¹.

Декабрьский кризис был разрешен при помощи главы Конституционного суда Валерия Зорькина. Компромисс выглядел так: действие антипрезидентских поправок к Конституции приостанавливается, в апреле проводится референдум по новой Конституции. Взамен президент соглашался предложить съезду одну из первых трех кандидатур премьер-министра из списка, в котором фамилии кандидатов будут расставлены по итогам мягкого рейтингового голосования. “Нам казалось, что удалось превратить поражение по меньшей мере в почетную ничью, – вспоминал потом Гайдар. – Оставалось решить вопрос о кандидатуре премьера” ²². Но размен есть размен, и уже в этот момент Ельцин понимал: он сдает Гайдара. Он рассчитывал провести в премьеры директора АвтоВАЗа Владимира Каданникова, сторонника реформ и либерально мыслящего человека. Но в своем выступлении Каданников слишком явно поддержал Ельцина и по итогам голосования не попал в первую тройку. Выглядела первая тройка так:

– Юрий Скоков, секретарь Совета безопасности и один из лидеров консервативного крыла в окружении президента (637 голосов);

– Виктор Черномырдин, бывший министр газовой промышленности, а теперь глава концерна “Газпром”, в который было преобразовано министерство (621 голос);

– Егор Гайдар (400 голосов).

Ельцин позвал Гайдара, сказал, что отставание слишком велико – придется выбирать между Скоковым и Черномырдиным, и попросил Гайдара взять самоотвод. Гайдар посоветовал президенту остановить выбор на Черномырдине, но уходить сам отказался. “На Бориса Николаевича было больно смотреть, было видно, что решение далось ему нелегко” – так он описывал потом реакцию Ельцина ²³. Пообещавший аплодирующим депутатам “рынок без базара” Черномырдин был утвержден премьер-министром, а Гайдар поехал сдавать дела. Так завершилась его вахта на посту руководителя российских реформ – вахта, которая длилась чуть больше года. В борьбе со съездом Ельцин жертвовал ферзя, но, как уже очень скоро станет понятно, эта жертва была бесплодной.

В субботу, 20 марта 1993 года, около часа дня глава администрации Бориса Ельцина Сергей Филатов вошел в кабинет вице-президента Александра Руцкого. В руках Филатов держал проект президентского указа “О деятельности исполнительных органов до преодоления кризиса власти” – в историю он войдет как ОПУС: указ об особом порядке управления страной. Открытым текстом про разгон съезда в указе не говорилось, но смысл был ясен: в России вводится прямое президентское правление. Руцкой уже давно воевал с правительством, но еще числился в президентском лагере – вице-президент все-таки. Прочитав текст указа, он сначала рассердился и сказал, что такие глупости визировать не станет, но затем взял в руку карандаш и принялся править текст. Филатов взял указ с пометками Руцкого и пошел вносить правки. Когда примерно через час он снова вошел в кабинет вице-президента, того как будто подменили. “Руцкой почему-то взял черновик, который сам правил, и резинкой начал стирать написанное им ранее, – вспоминает Филатов. – Когда закончил, обратился к нам: «Я визировать не буду и вам не советую этим делом заниматься»” ²⁴.

К этому времени достигнутый в декабре прошлого года компромисс уже был дезавуирован: от своих обязательств депутаты отказались. “Бес попутал нас всех” – так Хасбулатов объяснял теперь, почему депутаты согласились разменять премьера на референдум. В начале марта очередной съезд с помощью новых поправок в Конституцию наделил законодателей новыми правами – в частности, правом отменять президентские указы, – а на всех предложениях Ельцина, от референдума до досрочных выборов, был снова поставлен крест. Советники объясняли Ельцину: депутаты наступают, на следующем съезде велика вероятность новой попытки импичмента. Ельцин терял терпение. Как устранить двоевластие, которое угрожает уже ему лично? На президентском столе лежала подготовленная силовиками аналитическая записка с тремя сценариями ²⁵.

Первый сценарий, самый мягкий, предполагал, что с руководством Верховного совета все же удастся договориться о новых выборах. Но придется снова жертвовать реформаторами в правительстве, а состав будущего парламента опять будет антиельцинским. Второй: договориться не удастся, и тогда, заручившись поддержкой большинства регионов, президент издает указ о разгоне съезда и новых выборах; съезд в ответ голосует за импичмент, успешный исход этого голосования маловероятен, однако, если депутатам это удастся, дело может дойти до гражданской войны. “В худшем случае (при попытке силового разрешения ситуации), – писали авторы записки, – возникает угроза полного краха России”. Третий сценарий описывал силовой блицкриг, по сути переворот: издать указ о разгоне съезда, затем быстро перехватить инициативу – заблокировать депутатов, закрыть здание Верховного совета, с тем чтобы съезду негде было потом собраться. “В целом, – продолжали авторы записки, – данный вариант устранения назревшего кризиса власти при надлежащем исполнении обеспечивает возможность быстрого и надежного выхода к досрочным выборам [нового] законодательного органа” ²⁶.

Ельцин колебался. Его разрывали два противоположных импульса. С одной стороны, он искренне стремился войти в историю отцом-основателем демократии в России. На его столе лежала и другая аналитическая записка, рассказывающая об учреждении Пятой республики во Франции ²⁷. Он, Ельцин, мог стать русским Шарлем де Голлем и принять новую российскую конституцию – но для этого ему нужно договориться с Верховным советом. С другой стороны, он испытывал подспудное желание, в целом свойственное его натуре: не разматывать по ниточке, а резким ударом раз и навсегда разрубить туго затянувшийся узел противоречий.

И это желание победило. Именно так появился проект указа о введении прямого президентского правления, с которым Филатов отправился к Руцкому. К тому моменту уже было записано телевизионное обращение президента к нации, в котором он говорил, что подписал пресловутый указ и берет на себя ответственность за судьбу страны. Оно должно было прозвучать в эфире после вечерних новостей. А вслед за ним в эфире должны были зачитать и сам текст указа, отправленный на телевидение – пока без подписи – с фельдъегерской почтой. Но за пять минут до эфира из Кремля пришла команда: обращение в эфир идет, указ – нет. Указ Ельцин так и не подписал ²⁸. Он замахнулся – и не ударил. Он продолжал колебаться. Хотя сам потом объяснял это так: “Может быть, впервые в жизни я так резко затормозил уже принятое решение. Нет, не заколебался. А именно сделал паузу. Можно сказать и так: остановился” ²⁹. Зато ближе к ночи того же дня 20 марта Александр Руцкой и Валерий Зорькин уже возмущались в телеэфире только что прозвучавшим на всю страну обращением президента. Оба они перешли в стан Хасбулатова (в начале апреля Руцкой и вовсе скажет: примирение с президентом невозможно), а тот уже знал, что делать дальше – созывать съезд и идти в атаку на давшего слабину президента.

Дальше события разворачивались стремительно. Ельцин внезапно появился перед съездом с очередной примирительной речью. Но зачем мириться, едва не объявив войну? Да и выглядел президент странно: “Растрепанная шевелюра, заплетающийся язык… Никто не доказал, конечно, что Ельцин был действительно пьян, – так потом описывал его выступление перед депутатами историк Олег Мороз, – но зачем давать повод для подозрений? Ведь это было почти равносильно политическому самоубийству: дело-то происходило как раз накануне голосования по импичменту” ³⁰. Как потом пояснил пресс-секретарь Ельцина Вячеслав Костиков, президент ехал в лимузине с теннисного корта и вдруг решил сделать дружеский шаг навстречу депутатам. В общем, Ельцин только усугубил положение. Его выступление привело депутатов в ярость. Первый в истории России импичмент стал почти неизбежным.