Михаил Ежов – Жандармъ Его Величества (страница 32)

Пришло время надавить и проявить нетерпение. Обычный человек на моём месте именно так и сделал бы. Иногда быть чересчур покладистым означает выдать себя.

Андертон сдержанно улыбнулся.

— Возможно, у меня есть для вас больше, чем должность. Но позвольте спросить прямо: как вы относитесь к деятельности анархистов?

— Что конкретно вы имеете в виду, доктор Андертон?

— Терроризм. Бомбы.

Кажется, мы, наконец, приблизились к сути.

— О таких вещах обычно говорить не стоит, — ответил я, чуть помедлив. — По крайней мере, в обществе малознакомых людей.

И снова Андертон послал мне похожую на звериный оскал улыбку.

— Госпожу Лебедеву и её взгляды вы знаете, — проговорил он. — Кажется, вас с ней свёл общий знакомый, тоже человек прогрессивного мировоззрения. Ну, а меня освобождает от подозрений в работе на Третье отделение британское подданство. Я не прав? Вам этого мало?

Я изобразил, что размышляю. Вопросительно посмотрел на Лебедеву. Девушка кивнула — мол, бояться нечего. Но как-то неуверенно. Словно её саму терзали сомнения. Что же с ней творится? Неужели смерть Яропольского так повлияла на княжну?

— Что ж… — проговорил я, словно решаясь. — Хотите знать мои взгляды — извольте. Я думаю, что народовольцы совершили ошибку. Убили не того царя. Александр Второй был либералом и реформатором, а его сын — реакционер. Вот, кого стоило бы отправить на тот свет!

Получилось, вроде, и сдержанно, и эмоционально. Я остался доволен игрой.

Андертона, кажется, удалось убедить в искренности. Во всяком случае он одобрительно кивнул.

— Вы не ошиблись, дорогая, — проговорил он, обращаясь к Лебедевой. — Я вижу, что вы истинный патриот, господин Мамонтов, который душой болеет за свою страну. И понимает, что экономическая поддержка, которую нынешний император оказывает российским предпринимателям, рано или поздно выйдет боком вашей экономике. В изоляции не будет никакого прогресса. Все эти пошлины на иностранные товары, которые он вводит, ограничивают приток новых средств в страну. И не только средств. Станки высочайшего качества перестали покупать, ведь цена на них из-за пошлин возросла неимоверно. То же самое с деталями для ремонта. Сломанные машины стоят без дела. Я уж не говорю об импорте сырья вроде красителей, хлопка и зерна. Всё это Россия не получает. Казалось бы — ваши соотечественники от этого только выиграли. Но как насчёт тех, кто занимался экспортом? На него ведь царь тоже ввёл пошлины. Большая часть таких дельцов в России разорена. Лес больше не поставляется в Европу, зерно гниёт на складах. А нефтепровод Баку-Батуми? Император попросту запретил его строительство. Всё это плюс реакционные реформы, направленные на подавление либеральных настроений и политики, превращаются в стену между Россией и Европой, а стало быть, мешают прогрессу. Не только экономическому, но и культурному. По вашей статье заметно, что вы не раз думали об этом.

Я кивнул. И даже сделал озабоченное лицо.

— Разумеется, доктор Андертон. Мы должны влиться в Западный мир. Славянофильство ни к чему хорошему не приведёт. Достаточно посмотреть в этом смысле на Японию. Что дали ей столетия изоляции?

— Как тонко подмечено, — улыбнулся британец. — Сразу видно, что вы умный и прозорливый человек, господин Мамонтов. В вашем возрасте не у многих есть такие зрелые суждения.

Я позволил себе польщённо улыбнуться. И уже предполагал, что Андертон скажет дальше.

Он меня не разочаровал.

— Я уверен, что ваши литературные труды будут иметь огромную ценность, — проговорил британец. — Если даже их не удастся опубликовать в России, интерес к ним может обнаружиться за границей. Например, во Франции и Германии. Да и на моей родине. Нужно открыть глаза русской общественности на то, что происходит! Встать единым фронтом и спасти вашу родину, пока не поздно! Европа готова принять её в свои объятия, как брата.

Ну да, рассказывай! Никогда Европа не воспринимала нас как своих. Всегда видела в России только варварство и азиатчину. Боялась и считала главным врагом.

Но следовало подыгрывать Андертону и дальше, чтобы вынудить его открыть все карты.

— Вы говорите именно то, что не раз приходило мне в голову! — воскликнул я, сверкая глазами. — О, доктор Андертон, если бы все понимали то же, что мы с вами! Я как раз про это и собираюсь писать сатирическую пьесу!

— Похвально, — кивнул британец. — Но писателю нужно на что-то жить, пока он создаёт свои шедевры. Я хотел бы спонсировать вас, господин Мамонтов. Уверяю, это распространённая практика. Очень многие литераторы поначалу, пока не снискали славу, жили на средства инвесторов.

— Это было бы весьма любезно с вашей стороны, — сказал я слегка смущённо. — И мне льстит, что вы верите в мой талант. Но не уверен, что оправдаю ваши надежды.

— Попробовать стоит. Главное, что вы не против.

Я развёл руками.

— Как от такого отказаться? Это даже больше, чем я смел мечтать.

Андертон изобразил очередную улыбку.

— Значит, решено. Я дам вам денег, чтобы вы могли спокойно трудиться. А когда ваше первое произведение будет готово, мы покажем его лучшим прогрессивным издательствам Европы. Вас ждёт мировой успех — я совершенно уверен.

Внутренне я улыбался.

Никакого секрета поведение Андертона для меня не составляло. Я отлично видел, как он использует классическую схему вербовки, применяемую и по сей день. У него не было времени, чтобы узнать меня получше, поэтому британец обрушил на меня сразу всё, грубо и цинично.

Польстил, чтобы всколыхнуть моё эго, уверил, что я особенный, и моя книга произведёт фурор.

Похвалил за патриотизм, чтобы усыпить бдительность и уверить, будто мы действуем заодно. Таким образом моя совесть должна быть чиста: англичанин ведь якобы поддерживает прогресс в России.

Ну, и подкупил, конечно. Куда ж без этого? Наверняка обещанные деньги будут вручены мне уже сегодня, по горячим следам, так сказать.

Оставалось только нарыть на меня компромат. Ну, или создать его самому.

Эта мысль навела меня на другую: в распоряжении Андертона имелось фотографическое оборудование. Возможно, он использовал его не только для того, чтобы делать семейные и парадные портреты.

Мой взгляд ненадолго задержался на Лебедевой. Вдруг девушка помогает Андертону не только из идейных соображений? Революционерка она или нет, её титул никуда не делся. Да и образ жизни Лебедева ведёт больше светский, чем аскетичный. Хватило бы одного сомнительного романа, нескольких снимков, на которых запечатлены непристойности, и вот она уже в руках британского агента. Если так, возможно, не так уж сильно девушка жаждет помогать Андертону. Явно ведь он ей не симпатичен. Она даже пыталась отговорить меня ехать сюда.

Если я прав, это приоткрывает окно возможностей.

— Разумеется, литература далеко не единственное, что требуется современной России, — сказал Андертон, глядя на меня со значением. — Нужно действовать. Вы согласны, господин Мамонтов?

— Целиком и полностью, — ответил я с энтузиазмом. — Я бы всем сердцем хотел оказаться на передовой, вот только не представляю, как это сделать.

— Что ж, думаю, я и в этом сумею вам помочь, — кивнул Андертон. — Сегодня у меня ещё есть дела, но завтра я непременно объясню, чего от вас жду. Уверен, вам это понравится. Сейчас же прошу вас быть моим гостем. Вы без багажа, но в случае необходимости слуги найдут всё, что вам понадобится.

— Хотите, чтобы я остался на ночь? — спросил я.

Андертон встал.

— Именно так, — сказал он. — А утром продолжим нашу беседу. На новом уровне, так сказать. Надеюсь, вы тоже останетесь, — улыбнулся он Лебедевой. — В такую погоду лучше сидеть дома, не правда ли?

Словно в подтверждение его слов, за окном сверкнула молния. Девушка заметно вздрогнула.

— Вы очень любезны, доктор, — сухо проговорила она.

— Санджай покажет вам вашу комнату, господин Мамонтов, — Андертон сделал знак индусу. Тот немедленно открыл дверь и в ожидании уставился на меня. — Он почти не знает русского, но, возможно, вы изучали английский?

— Нет, — солгал я. — С какой стати?

Кажется, в то время английский в обязательном порядке изучали только в морских училищах.

— Действительно. Вам ни к чему. Идите с Санджаем, он вас проводит. Рекомендую оставаться в комнате до завтра, господин Мамонтов, — мягко, но со значением проговорил Андертон. — Дом большой, и в нём легко заблудиться. Тем более, что свет по ночам почти нигде не горит.

Когда я направился к двери, где ждал меня индус, Андертон протянул руку Лебедевой.

— Я провожу вас в ваши покои, дорогая, — проговорил он. — Заодно по пути поговорим.

Индус привёл меня на третий этаж. В коридоре было темно, но Санджай освещал нам путь тремя свечами, которые нёс в канделябре. В комнате же щелкнул выключателем, и апартаменты озарились тёплым электрическим светом.

Слуга подождал у двери, словно дожидаясь, не скажу ли я что-нибудь. Я кивнул ему, давая понять, что комната мне вполне подходит. Тогда он вышел в коридор, прихватив подсвечник. Спустя несколько секунд раздался громкий щелчок: меня заперли снаружи! Видимо, на один только совет не бродить ночью по дому Андертон не полагался. И правильно делал.

Первым делом я ненавязчиво осмотрел спальню и прилагавшуюся к ней уборную. Жучков и камер видеонаблюдения можно было не опасаться, но это вовсе не значило, что за мной нельзя подглядывать. Например, через старое доброе зеркало. Однако вскоре я убедился, что единственное зеркало висит в ванной, и за ним ничего, кроме стены, нет.