Михаил Елисеев – Греко-персидские войны (страница 86)

Дело в том, что Павсаний через Гонгила передал Ксерксу некое письмо. Вот оно: «Спартанский предводитель Павсаний, желая оказать тебе услугу, отпускает этих военнопленных; предлагаю тебе, если ты согласен, взять в жены твою дочь и подчинить тебе Спарту и остальную Элладу. Посоветовавшись с тобою, я думаю, окажусь в состоянии выполнить этот план. Поэтому, если тебе угодно принять какое-либо из моих предложений, пришли к морю верного человека для ведения дальнейших переговоров» (Thuc. I, 128).

Геродот излагает ситуацию несколько иначе, у него Павсаний просит руки дочери Мегабата, двоюродного брата царя Дария I, «того самого, к дочери которого впоследствии, если только верить молве, сватался лакедемонянин, сын Клеомброта, Павсаний, замышляя стать тираном Эллады» (V, 32). Обратим внимание – «отец истории» специально подчеркивает тот факт, что передает лишь ходившие по Элладе слухи, и не более того.

Ксеркс оценил как широкий жест Павсания с пленниками, так и открывающиеся возможности, связанные с настроениями командующего. Царь быстро сменил местного сатрапа и назначил на эту должность Артабаза, того самого, что убежал с поля битвы при Платеях, приказав ему наладить контакты с греческим полководцем. Новый сатрап прибыл на место и отослал Павсанию письмо своего повелителя: «Вот что царь Ксеркс говорит Павсанию: услуга твоя относительно людей, которых ты спас мне из-за моря, из Византии, на вечные времена будет запечатлена в нашем доме, и на предложения твои я согласен. Ни днем, ни ночью пусть не покидает тебя неослабная забота об исполнении твоих обещаний; не должны быть помехой тебе ни затраты золота и серебра, ни нужда в многочисленном войске, где бы ни потребовалось его появление. Действуй смело при содействии Артабаза, человека хорошего, которого я послал тебе, устраивай свои и мои дела возможно лучше и для нас обоих возможно выгоднее» (Thuc. I, 129). О том, чтобы Павсаний женился на царской дочери, в письме нет даже намека, зато есть обещание помочь деньгами и войском. А в сложившейся ситуации спартанцу и этого было достаточно.

Вопрос о том, что толкнуло Павсания на контакты с персидским царем, до сих пор является предметом дискуссий. Мнения высказываются самые разные, вплоть до того, что никакого письма не было и все это было выдумано спартанскими властями, чтобы оправдать расправу над Павсанием. Я не буду разбирать все версии случившегося, а просто выскажу свою точку зрения на проблему.

Дело в том, что Павсаний был личностью яркой и харизматической, волею судьбы втиснутой в жесткие рамки суровых спартанских законов. До поры до времени он с этим мирился, пока не оказался во главе армии Эллинского союза. И пусть рядом находились эфоры, тем не менее свободы у регента было гораздо больше, чем в Спарте. После победы при Платеях авторитет Павсания взлетел на невиданную высоту и вскружил голову храброму спартанцу. Один раз, вкусив всей полноты власти, он уже не мог от нее отказаться. В Спарте Павсанию всегда было суждено оставаться на вторых ролях, поскольку регентом он оставался только до тех пор, пока не подрастет его двоюродный брат, сын Леонида. Но после своей великой победы командующий полагал, что теперь достоин большего. И поэтому не исключено, что, захватив Византий, он стал подумывать о том, что неплохо бы было утвердиться в каком-либо большом и богатом городе в качестве тирана. Пусть даже на первых порах и под властью персов. Понятно, что обещания Павсания подчинить для Ксеркса Спарту и Элладу были не более, чем пустыми словами, поскольку военачальник прекрасно понимал, что сделать это будет нереально. Но с другой стороны, Павсаний не исключал, что, утвердившись в Византии в качестве тирана, ему придется воевать с эллинами, которые постараются его оттуда выбить. И к такому повороту событий Павсаний был готов, о чем свидетельствовало его письмо к персидскому царю. Ведь удержаться у власти он мог только с помощью персов. Правда, будучи очень богатым человеком, Павсаний мог набрать себе наемников; другое дело, какова была бы их численность и боеспособность. Поэтому в сложившейся ситуации союз с Ксерксом представлялся для полководца самым приемлемым решением.

Трудно сказать, как бы дальше развивались события, если бы Павсаний сам не погубил все предприятие. Будучи человеком прямым, он своим несдержанным поведением вызвал ненужные подозрения и спровоцировал грандиозный скандал. И началось все это после того, как персидский царь пообещал ему поддержку: «Павсаний, и раньше того пользовавшийся у эллинов большим уважением за свое командование при Платеях, по получении этого письма возгордился еще гораздо больше прежнего. Обычным образом жизни он уже не мог довольствоваться: выходил из Византия, надевая на себя персидские уборы, на пути через Фракию его сопровождали копьеносцы из персов и египтян; он велел готовить себе персидский стол и вообще не мог скрывать своих истинных намерений, но даже в вещах незначительных заранее давал знать о том, что задумывал совершить после в больших размерах. Доступ к себе Павсаний сделал затруднительным и относился ко всем без различия с таким тяжелым раздражением, что никто не мог подступиться к нему» (Thuc. I, 130). Как метко заметил Афиней: «Спартанский царь Павсаний сложил с себя грубый спартанский плащ своих отцов и нарядился в персидские одежды» (XII, 50). И пусть Павсаний здесь ошибочно назван царем, сути дела это не меняет. Для эллинов такая манера поведения с соотечественниками была невыносимой.

Павсаний начал вести себя не как командующий объединенным флотом Эллинского союза, а как самовластный правитель. Так, как в будущем будет вести Александр Македонский после победы над державой Ахеменидов. Но Павсаний – не базилевс Александр, он всего лишь опекун и регент при своем малолетнем родственнике. И армия под его командованием состоит из союзников, а не подданных. Поэтому ему надо было быть очень осторожным в словах и поступках, а он это упустил из виду, не понимая того, что каждое его слово и жест становятся предметом обсуждения, и что со временем об этом узнают в Спарте.

Впрочем, спартанские власти уже вмешивались в конфликт между Павсанием и союзниками, обуздывая непомерные амбиции своего земляка. Большой резонанс получила история с треножником для Дельфийского святилища, тем самым, что был изготовлен на средства из персидской добычи, взятой при Платеях. Командующего буквально распирало от чувства собственной значимости, и он не придумал ничего умнее, как сделать на треножнике надпись следующего содержания:

Эллинов вождь и начальник Павсаний в честь Феба владыки Памятник этот воздвиг, полчища мидян сломив

Несколько иначе излагает это историю Афиней: «Павсаний, победив в битве при Платеях Мардония, вовсе позабыл спартанские обычаи и в бытность свою в Византии до того дошел в своей надменности, что посвятил богам, чьи храмы стояли у входа в пролив, бронзовую чашу с наглой надписью, будто он один совершает то посвящение и ни о ком другом в своем тщеславии не помнит; чаша эта сохранилась и по сей день:

Здесь, на эвксинских брегах, эту чашу принес Посейдону Царь Павсаний, чья власть в эллинской славной земле, В память своих побед: Геракла он древнего отрасль, Сын Клеомброта-царя, родина – Лакедемон».

Несмотря на разночтения между двумя свидетельствами, сути дела это не меняет.

Мы помним, как жестко ответили афиняне Мильтиаду на его требование увенчать себя после победы при Марафоне лавровым венком. Павсаний же ничего не требовал, а просто поступил так, как считал нужным. Но даже спартанские власти посчитали такой поступок наглостью и распорядились дерзкую надпись соскоблить, а вместо нее написать названия государств, чьи воины сражались в битве при Платеях.

Но вернемся в Византий. Дурной пример начальства оказался заразительным для подчиненных, и вскоре остальные спартанские командиры начали вести себя нагло и высокомерно по отношению к союзникам. Особенно доставалось ионийцам, недавно присоединившимся к Эллинскому союзу. Заметив это, Аристид посоветовал Кимону быть в отношениях с малоазийскими греками более сдержанным и мягким, чем Павсаний. А тот лютовал не на шутку, всячески унижая ионийских стратегов и подвергая воинов жестоким наказаниям, вроде битья палками или стояния с тяжелым якорем на плече под палящими лучами солнца. При этом демонстративно показывал привилегированное положение спартанцев, которым дозволялось первым пополнять запасы продовольствия и первым брать воду из источника. Если же кто умудрялся опередить лакедемонян, то был нещадно бит. Союзники несколько раз отправляли в Спарту послов, с просьбой приструнить Павсания, однако все оставалось без изменений. Тогда ионийцы бросились за помощью к Аристиду и просили его повлиять на командующего. Но когда афинянин стал высказывать Павсанию претензии, тот сдвинул брови и процедил сквозь зубы, что очень занят. Военачальник в очередной раз забыл, что командует не спартанскими контингентами, а объединенной армией эллинов, у которых, мягко говоря, совсем иные воинские традиции.

Впрочем, многомудрого Аристида такой поворот событий вполне устраивал. Он прекрасно помнил, как афиняне были вынуждены смириться и под давлением союзников признать право спартанцев назначать командующих объединенным флотом эллинов. Но теперь угроза персидского нашествия миновала, и как спартанские военачальники, так и триеры из Пелопоннеса были Афинам не нужны. Опираясь на собственные ресурсы и силы малоазийских эллинов, афинские власти решили вести войну с державой Ахеменидов по своему усмотрению и создать новый военный союз под эгидой Афин, где не будет места спартанцам. Это должен был быть новый военно-политический альянс, способный противостоять не только персидским царям, но и Пелопоннесскому союзу во главе со Спартой. Над этим и работал в данный момент Аристид. При этом он делал все, чтобы не испортить отношения со спартанским правительством, и регулярно отправлял послания эфорам с просбой, «чтобы они отозвали Павсания, по вине которого подвергается бесчестию Спарта и сеется смута во всей Греции» (Plut. Cim. 6). Доброжелательность афинского стратега по отношению к эллинам Малой Азии резко бросалась в глаза на фоне грубости и самодурства Павсания.