Михаил Елисеев – Греко-персидские войны (страница 87)

Результаты такой политики не заставили себя долго ждать. Самосцы и хиосцы подошли к стратегу и заявили, что больше не могут терпеть выходок Павсания. Пусть Аристид принимает командование на себя, они будут служить только под его началом. Но афинянин был слишком умен, чтобы верить пустым словам, и сказал, что союзники должны делом подтвердить правдивость своих речей. Ионийцы намек поняли и на следующий день разыграли целое представление. Выждав момент, когда триера Павсания пошла впереди остального флота, самосский триерарх Улиад и хиоский Антагор приказали гребцам увеличить скорость, вырвались вперед и взяли в клещи корабль командующего. Триеры стали опасно сближаться с судном Павсания, имитируя нападение. Военачальник сначала не понял, что происходит, а когда до него дошло, то впал в ярость. Потрясая могучими кулаками, Павсаний сыпал угрозами в адрес триерархов и договорился до того, что, нападая на него, они нападают на Элладу. Но в ответ ему крикнули, чтобы он убирался в Спарту и не искушал больше судьбу. После чего малоазийские эллины объявили о том, что больше не подчиняются спартанцам и признают над собой только афинских командиров. Павсания отстранили от должности и отозвали в Лакедемон. Таков был финал деятельности этого неординарного человека на посту командующего объединенными силами эллинов.

Прибыв в Спарту, Павсаний предстал перед судом. Впрочем, как отмечает Фукидид, основными обвинениями против бывшего командующего были злоупотребления властью в отношении союзников и тесные связи с персами. Ему вспомнили все – и ношение мидийской одежды, и подражание в роскоши персидским сатрапам, и высокомерное отношение к эллинским союзникам. Трудно сказать, поднимался ли на процессе вопрос о том, что Павсаний хотел использовать союзные войска для достижения своих целей: «По прибытии в Лакедемон Павсаний был признан виновным в частных обидах против некоторых лиц, но по важнейшим пунктам оправдан. Павсаний обвинялся главным образом в приверженности к персам, что, казалось, было совершенно несомненным» (Thuc. I, 94). Скорее всего, о переписке с Ксерксом и Артабазом еще ничего не было известно, и именно поэтому Павсаний так легко отделался.

Вместо Павсания спартанские власти решили отправить на театр военных действий новых военачальников. Командующий Доркис прибыл в район Геллеспонта с группой командиров и небольшим отрядом воинов, однако союзники отказались признавать за Спартой право назначать полководцев. Пока Павсаний доказывал в Спарте свою невиновность, а новый назначенец ехал к войскам, Аристид и Кимон провели среди союзников соответствующую работу. Доркису дали от ворот поворот, и, что примечательно, спартанцы ничего не могли с этим поделать, им оставалось только смириться с существующим положением дел. Впрочем, спартанцы были людьми практичными и решили обратить сложившуюся ситуацию себе на пользу, а заодно и сохранить хорошую мину при плохой игре. Именно такой вывод напрашивается из рассказа Фукидида об этих событиях: «Впоследствии лакедемоняне не посылали уже других командиров из опасения, как бы они не развратились за пределами родины, пример чего они видели на Павсании. К тому же лакедемоняне желали избавиться от тягостей войны с персами и считали афинян, с которыми в то время находились в дружественных отношениях, способными к главнокомандованию» (I, 95). А афинянам этого только и надо было.

Аристид воспользовался моментом и ковал железо, пока оно было горячо. Он предложил всем афинским союзникам сделать на острове Делос общую сокровищницу, где будут храниться деньги для ведения дальнейшей войны с персидским царем. Вопрос заключался в том, кто и сколько будет вносить средств в общую копилку. Соответственно, решить данный вопрос предложили Аристиду, чья репутация честного человека была известна далеко за пределами Аттики. Фукидид (I, 96) и Корнелий Непот пишут о том, что ежегодная сумма взносов составляла 460 талантов (Aristid. 3), в то время как Диодор Сицилийский называет 560 талантов (XI, 47). Но как бы там ни было, союзники согласились с Аристидом, и поэтому можно говорить о том, что именно он заложил основы будущего Афинского (Делосского) морского союза. Это понимали сами эллины: «Что же касается отпадения ионян от союза с лакедемонянами, то их побудил к этому Аристид, улучив момент, когда лаконцы навлекли на себя ненависть из-за Павсания. Поэтому именно он установил для государств размер первоначальных взносов на третий год после морского сражения при Саламине, при архонте Тимосфене, и принес присягу ионянам в том, что у них должны быть общими враги и друзья, и в знак этого бросили в море куски металла» (Arist. Ath. pol. IX, 23).

Вот, собственно, и все. Таков был конец карьеры Павсания как командующего армией и флотом Эллинского союза. Его судьба сделала крутой вираж, и теперь для спартанца начиналась новая жизнь.

Павсаний был отстранен от командования, но замыслы у него остались прежние. Будучи человеком решительным, регент не стал их откладывать, а начал претворять в жизнь. Не поставив власти Спарты в известность относительно своих намерений, он на собственные средства снарядил в Гермионе триеру и под предлогом участия в войне с персидским царем отправился на Геллеспонт. Там ему удалось вновь закрепиться в Византии, причем произойти это могло только при негласной поддержке персов. Недаром Диодор Сицилийский приводит информацию о том, что Артабаз передавал Павсанию значительные суммы денег, которые спартанец должен был использовать для подкупа нужных людей непосредственно в Элладе (XI, 44).

Павсаний вел себя в Византии как независимый тиран и тем самым создавал проблемы для афинян, укреплявших свои позиции в районе Геллеспонта. Рассказ Плутарха о бесчинствах регента ярок и эмоционален, но не любовные похождения Павсания стали причиной того, что в один прекрасный день около Византия появились афинские триеры под командованием стратега Кимона. О том, что произошло в городе, и было ли со стороны Павсания оказано серьезное сопротивление, письменные источники ничего не сообщают. Плутарх просто пишет о том, что «союзники во главе с Кимоном осадили Павсания. Павсаний бежал из Византия» (Cim. 6). А Фукидид лишь констатирует, что «после того как афиняне силою заставили Павсания покинуть Византию, он не возвращался в Спарту, а поселился в троадских Колонах»[80] (I, 131). Вот и вся информация.

Но определенные выводы сделать можно. Во-первых, изгнание Павсания не привело к конфликту между Афинами и Спартой, оно наглядно показывает, что в Византии регент действовал как частное лицо, а не представитель государства. Во-вторых, тот факт, что Павсаний убежал не в Спарту, а в Колоны, свидетельствует о том, что он опасался появляться на родине. К тому же свою главную ставку Павсаний делал на персов, а потому покидать Малую Азию ему не было никакого смысла. Впрочем, спартанцы уже знали о том, чем занимается их регент: «И, как дошли известия до лакедемонян, вел сношения с персами и оставался в Колонах вообще не с добрыми намерениями» (Thuc. I, 131).

Казалось бы, какое дело властям Спарты до человека, который находится далеко от дома и непосредственной угрозы для государства не представляет? Ведь о том, что Павсаний ведет секретные переговоры с персами, еще достоверно известно не было, все пока было на уровне слухов и сплетен. Проблема была в том, что своим поведением бывший главнокомандующий подавал дурной пример остальным спартанцам. Это необходимо было пресечь на корню, и эфоры приняли меры. В Колоны прибыл посланец от правительства Спарты и объявил потрясенному регенту, что если он не вернется на родину, то государство объявит ему войну. Тщательно все обдумав, Павсаний принял решение исполнить приказ.

Почему он так поступил, неужели не понимал, какой страшной опасности себя подвергает? Павсаний отдавал себе отчет в том, что его может ожидать в Спарте, но за последние годы он свято уверовал во всемогущество денег и полагал, что сумеет подкупить всех обвинителей. Это стало его роковой ошибкой, и по прибытии в Лакедемон Павсаний был арестован и посажен в тюрьму. Однако судебный процесс против него опять закончился ничем, поскольку прямых улик против регента не было. Павсаний оказался на свободе. Но дело зашло уже очень далеко, и в данной ситуации для эфоров приоритетом стал сам факт нарушения священных законов Спарты ее гражданином: «Однако нарушением обычаев и подражанием варварам Павсаний возбуждал сильные подозрения в нежелании подчиняться существующему порядку. Поэтому лакедемоняне стали обращать внимание и на прочие его поступки, не нарушил ли он своим поведением в чем-либо установившихся обычаев» (Thuc. I, 132). Соответственно, вспомнили и мидийские одеяния, и роскошную жизнь в Византии, и многое другое. При этом стали муссироваться упорные слухи о том, что регент подбивает на восстание илотов.

Это было самое страшное обвинение из всех, которые можно было выдвинуть в Спарте против спартанца. Проблема была в том, что в данный момент прямых улик против Павсания опять-таки не было, и все эти страшилки распространялись на уровне сплетен. Когда же на регента донесли илоты, картина стала предельно ясной. Тем не менее власти пока воздерживались от каких-либо решительных действий, и на то были свои причины: «Однако на основании каких-либо показаний илотов спартанцы не находили возможным принимать против Павсания какую-нибудь чрезвычайную меру. Они поступили согласно господствующему у них правилу: не спешить, без неопровержимых улик не принимать относительно спартиата какого-либо непоправимого решения» (Thuc. 132).