Михаил Елисеев – Греко-персидские войны (страница 40)

Интересен рассказ Плутарха о том, что будущий победитель персов учился лениво и неохотно, «но то, что преподавалось для развития ума или для практической жизни, он, как видно, любил не по годам, рассчитывая на свои природные дарования» (Them. 2). По свидетельству поэта и историка Иона Хиосского, жившего в V веке до н. э. Фемистокл открыто говорил, «что не учился ни музыке, ни пению, и умеет только одно: делать наше государство великим и богатым»[52]. Это был не теоретик, а практик, смотревший на любую проблему с точки зрения государственной целесообразности или же личной выгоды, все зависело от ситуации.

Вот что рассказывает о будущем спасителе Эллады Фукидид: «В самом деле, Фемистокл неоспоримо доказал природную даровитость и в этом отношении заслуживает удивления несравненно больше всякого другого. С помощью присущей ему сообразительности, не получив ни в ранние, ни в зрелые годы образования, способствовавшего его развитию, Фемистокл после самого краткого размышления был вернейшим судьею данного положения дел и лучше всех угадывал события самого отдаленного будущего. Он способен был руководить всяким делом, которое было ему сподручно, мог объяснять и то, к чему он не имел непосредственного касательства; в особенности же он заранее предусматривал лучший или худший исход предприятия, скрытый еще во мраке будущего. Говоря вообще, Фемистокл в силу природного дарования при ограниченности необходимой для него подготовки обладал в наивысшей степени способностью моментально изобретать надлежащий план действия» (I, 138).

Молодой человек рано уходит в большую политику и собирает вокруг себя многочисленных сторонников. Это было время, когда бушевало Ионийское восстание и афиняне оказывали малоазийским эллинам всяческую поддержку. Верно оценив обстановку, Фемистокл занимает ярко выраженную позицию непримиримого врага державы Ахеменидов, и его партия становится проводником антиперсидских настроений в Афинах. На этой волне в 494 г. до н. э. он избирается архонтом-эпонимом сроком на один год. Это был первый крупный успех начинающего политика.

Именно в это время Фемистокл и стал задумываться о том, что необходимо увеличить военно-морскую мощь Афин, и какие для этого следует принять меры. Он первым обратил внимание, что Фалеронская гавань, где базировались боевые афинские корабли, не отвечает требованием времени. Фемистокл по достоинству оценил стратегические преимущества гаваней Пирея и решил именно здесь создать главную военную базу флота Афин: «Фемистокл уговорил афинян застроить и остальную часть Пирея, начало чему положено было раньше, в год архонтства его в Афинах (493/92 г.)» (Thuc. I, 93). Об этом же свидетельствует и Павсаний: «Пирей издавна был сельской областью Аттики, и до тех пор, пока Фемистокл не стал у афинян архонтом, он гаванью не был; такой гаванью служил для них Фалер, так как в этом направлении море ближе всего подходит к городу… Когда архонтом стал Фемистокл, то он нашел, что больше удобств для моряков представляет Пирей и что здесь три гавани вместо одной, как это было в Фалере» (I, I, 2). Правда, после того, как архонтство Фемистокла закончилось, работы в Пирее были прекращены и продолжились только после отражения нашествия Ксеркса.

Архонт-эпоним считал войну с персами неизбежной. Подавление Ионийского восстания и вторжение войск Датиса и Артафрена в Аттику подтвердило правоту Фемистокла. Как и многие соотечественники, он участвовал в Марафонской битве, сражаясь на одном из самых опасных участков, в центре боевых порядков эллинов.

Победа воодушевила афинян, но Фемистокл предостерегал их от преждевременного торжества, у него был свой взгляд на сложившуюся после битвы при Марафоне ситуацию: «Все считали поражение варваров при Марафоне концом войны, а Фемистокл видел в нем начало более тяжкой борьбы, к которой он и сам готовился для спасения всей Эллады, и сограждан своих приучал, задолго предвидя будущее» (Plut. Them. 3). Но нет пророка в своем отечестве, и политик эту истину знал. Поэтому Фемистокл действовал очень осторожно, решив сначала избавиться от своих политических противников. Одним из них был Аристид, получивший среди афинян прозвище Справедливый.

Противостояние между Фемистоклом и Аристидом было не противостоянием между народом и аристократами, а столкновением группировок, предлагавших прямо противоположные программы для борьбы с персидской угрозой. Аристид, исходя из опыта Марафонского сражения, выступал за усиление сухопутной армии Афин; политик искренне считал, что только фаланга гоплитов способна защитить город. Но эти планы шли вразрез с морской программой Фемистокла, выступающего за создание военного флота, сильнейшего в Элладе. Столкновение между этими двумя людьми привело к резкому обострению политической борьбы внутри самих Афин. Но Фемистокл смотрел на мир просто: есть Аристид – есть проблема, нет Аристида – нет проблемы. В итоге он повел дело так, что его соперника изгнали из Афин. Теперь руки у Фемистокла были развязаны, и он стал последовательно проводить программу по строительству флота в жизнь: «Превращение афинян в морской народ должно было, по его мнению, много содействовать их усилению. Действительно, Фемистокл первый осмелился сказать, что необходимо заняться морским делом, и сам немедленно положил тому начало» (I, Thuc. 93).

Пользуясь своей популярностью, Фемистокл решился на невиданное для Афин дело. В то время в государственную казну поступало много денег от разработок серебряных рудников в Лаврионе. Геродот и Плутарх пишут о том, что согласно обычаю оставшиеся от покрытия государственных расходов суммы делились между афинянами. На долю каждого гражданина доставалось по десять драхм[53]. Фемистокл предложил в народном собрании отказаться от этих выплат, а сэкономленные деньги направить на постройку боевых кораблей. При этом он заявил, что могучий флот нужен афинянам для ведения успешной войны с Эгиной.

Хитрец знал, что делал, когда говорил не про державу Ахеменидов, а про соседей эгинцев. И хотя до Афин доходили слухи о грандиозных приготовлениях персидского царя к походу на Элладу, их всерьез не воспринимали. Персы находились далеко, после Марафонской победы миф об их непобедимости был развеян. А остров Эгина был рядом, и войны афинян с эгинцами происходили с завидной регулярностью. Причем афиняне частенько терпели поражения, поскольку их соседи обладали сильнейшим флотом в регионе. Уловка Фемистокла удалась, и народ проголосовал за постройку кораблей. При этом Фемистокл действовал очень тонко, убедив сограждан дать сотне богатейших афинян по таланту серебра, с тем условием, чтобы на эти деньги они построили по одной триере. Если гражданам работа понравится, то все останется как есть. Если же нет, то деньги должны вернуться в государственную казну. Но все прошло именно так, как и планировал Фемистокл: «Каждый сделал по одной триере, хорошей и быстрой, со всем тщанием» (Polyaen. I, 30, 6).

Значение этого события трудно переоценить. Недаром Плутарх заметил, «что спасение эллинов тогда зависело от моря, и что те триеры восстановили Афины, это, помимо других доказательств, засвидетельствовал и сам Ксеркс» (Plut. Them. 4). Как это ни парадоксально прозвучит, но получилось так, что региональная война с Эгиной привела к превращению Афин в сильнейшую морскую державу. Скрыв свои истинные намерения, Фемистокл выдал желаемое за действительное, и его морская программа была принята. По свидетельству Геродота, было построено 200 триер (VII, 144), в то время как Плутарх говорит о 100. Но как бы там ни было, в битвах при Артемисии и Саламине афинский флот насчитывал 180 боевых кораблей (VIII, 44).

Деятельность Фемистокла привела к радикальным изменениям в жизни и самих афинян: «Так, по выражению Платона, он сделал их из стойких гоплитов матросами и моряками. Этим он дал повод к упреку, что, дескать, Фемистокл отнял у сограждан копье и щит и унизил афинский народ до гребной скамейки и весла» (Plut. Them. 4).

Фемистокл действовал с размахом. Он добился, чтобы на афинских верфях строили не пентеконтеры, а гораздо более мощные и быстроходные триеры, боевые суда с тремя рядами весел с каждого борта. В отличие от тех же пентеконтер, у триеры была сплошная палуба и трюм, одна съемная мачта и один парус. Со временем на этом типе судов появится небольшая верхняя палуба, на которой будут располагаться стрелки и метатели копий. Длина триеры достигала 50 м в длину и 7 м в ширину, а в носовой части находился окованный бронзой таран. Максимальная скорость достигала 18 км в час. Недаром Плутарх отметил, что построенные при Фемистокле триеры «с самого начала отличались быстротой хода и подвижностью» (Cim. 11).

Экипаж на триере был больше, чем на пентеконтере. Рассказывая об афинянине Клинии, участнике битвы при Артемисии, Геродот назовет общую численность людей на борту триеры: «Он на собственное иждивение вооружил двести воинов и прибыл на собственном корабле» (VIII, 17). Эту информацию дополняет Плутарх: «Аттических кораблей было сто восемьдесят; на каждом из них было по восемнадцати человек, сражавшихся с палубы; из них четверо были стрелки, а остальные – гоплиты» (Them. 14). По мнению современных исследователей, состав команды на триере выглядел так: «170 гребцов, набранных среди фетов (4-й цензовый класс), которые иногда используют свои весла; 30 человек, управляющихся со снастями и вычерпывающих воду; 10 гоплитов (эпибатов), призванных сбрасывать пытающихся захватить судно врагов или, напротив, брать чужой корабль на абордаж; триерарх (обязательно гражданин) – лицо, на которое возложена литургия, связанная с управлением судном, и его штаб; лоцман; старший матрос, задающий ритм гребцам под звуки флейты»[54]. Что в общих чертах согласуется с данными Геродота и Плутарха.