Михаил Дорин – Кавказский рубеж (страница 44)

— 317-й… — прохрипел в эфире Беслан. Голос был слабый, пробивавшийся через помехи.

— Ответил, 202-й. Что там?

— Куполов нет. Вертолёт разрушился и горит, — тихо произнёс он в эфир.

Я бросил последний взгляд назад. Два наших вертолёта продолжали кружить над местом крушения.

— Сесть можешь? — спросил я.

Как бы мне ни хотелось сесть и осмотреть обломки, но у меня на борту люди. Я отвечаю сейчас за них. И Гоги поступил бы так же.

— Нет. Они в ущелье упали. Ударились в склон.

— Понял, 202-й.

На минуту в кабине воцарилось молчание. Серёга и вовсе достал из кармана пачку сигарет и собирался закурить. Он увидел, что я смотрю на него, и начал убирать свои «Мальборо». Их, кстати, всегда курил Гоги.

— Сейчас можно, Серёг. Кури, — сказал я.

Пока бортовой техник доставал зажигалку, я бросил взгляд на Ивана. Потапов отвернулся, пряча глаза. Я видел, как дрожат его руки на НПЛ-10, а коленка слегка вздрагивала.

— Саныч… как же так? Просто вышли, отбомбились и ещё вертолёт сбили.

Перед глазами до сих пор стояла эта картина: падающий «шмель» и пуски по городу с вертолётов грузинских ВВС. А ведь пару месяцев назад я видел одного их лётчика. Он приходил к Гоги. Не удивлюсь, если и он был в одном из этих вертолётов.

Бортовой техник выкинул через блистер Ивана сигарету и вышел в грузовую кабину. Прошло несколько минут, прежде чем он вернулся.

— Как там? — спросил я.

— Нормально, командир. Женщины причитают. У одной, кажется, сердце прихватило. Таблетки какие-то под язык положила и успокоилась. Дети не ревут и пытаются поспать.

Я кивнул, понимая что всё у пассажиров нормально. Не знаю, видели ли они схватку в воздухе. Мне же её сложно теперь будет забыть.

Обратный путь до Бомбора мы проделали в гробовом молчании. В эфире была тишина, которая давила на уши сильнее, чем гул двигателей.

— 317-й, Лачуге, — запросил меня руководитель полётами.

— Ответил, Лачуга.

— 317-й, наблюдаю вашу метку. Удаление тридцать. Борт порядок?

— Лачуга, борт порядок. Идём четырьмя единицами. Две «пчелы» и два «шмеля», — добавил я.

Ведомый Гоги ещё раньше ушёл вперёд и уже строил заход на посадку за первой парой Ми-8.

Я сглотнул вязкую слюну. Иван Потапов по-прежнему сидел с опущенной головой, уставившись в планшет на коленях, словно там были написаны ответы на все вопросы.

В эфире повисла пауза. Долгая, тягучая. Руководитель полётами на том конце принял всю информацию. Он уже знал, что командир эскадрильи и его оператор на аэродром не вернутся.

— Принял вас, 317-й. Заход по схеме. Вас встречают. Скорой помощи и пожарным дана команда.

— Понял, спасибо.

Впереди показалась полоса аэродрома Бомбора. Сверху он казался островком спокойствия. Но сейчас, глядя на стоянку, где утром мы в последний раз били по рукам с Гоги, я чувствовал только пустоту.

Зарулив на стоянку, я увидел, как к нам уже неслись «УАЗики» и санитарные «буханки». А в это время на той самой стоянке, где стоял вертолёт Георгия, тот самый техник молча ходил по бетонке, убирая маленькие камушки.

— Открывай, Серёга, — сказал я, когда несущий винт остановился.

Когда мы вышли на бетонку, вокруг суетились врачи, двигатели вертолёта в это время остывали. Я повернулся, чтобы найти Беслана Аркаева.

С ним только что разговаривал один из помощников Шестакова и что-то сказал ему сделать. Беслан отмахнулся и ушёл в мою сторону.

Мой «африканский» однополчанин шёл, смотря себе под ноги. Естественно, что сейчас ему было не до разговоров о каких-то делах и задачах.

— Рапорт сказали писать. Мол, как всё было. Уже со штаба звонили, — выдохнул Беслан.

Я кивнул и осмотрел стоянку. Техники были в растерянности. Никак у них не шла послеполётная работа.

— Ладно. Вечером помянем. Когда построение проведёшь, — сказал я, подбодрил Беслана и пошёл в сторону КДП.

— Какое построение? Я проведу? — растерянно сказал Аркаев.

Я тут же остановился и повернулся к Беслану. Вид у него и правда был растерянный.

— Конечно. Надо почтить память всей эскадрильей. Командир погиб и ещё один ваш товарищ.

Беслан растерялся, его глаза забегали.

— Товарищ подполковник, кхм… Саныч… — продолжил Беслан.

— Что такое, дружище?

— Я не могу, Саныч. Язык к гортани прилип. Кто я такой? Капитан всего лишь. Гоги для них отец был. А я так, сбоку припёку. Ты старше. Ты подполковник, боевой офицер. Личность! Тебя послушают. Выйди ты, скажи слово. А я рядом постою.

Я медленно выдохнул, а потом повернулся к Беслану и положил тяжёлую руку ему на плечо. Заместитель командира эскадрильи дрогнул, но не отстранился.

— Послушай меня. И слушай внимательно, повторять не буду.

Я говорил тихо, но жёстко, вбивая каждое слово как гвоздь:

— Погоны тут ни при чём. И опыт ни при чём. Сейчас не звания решают, а то, за кем люди пойдут.

— Так за тобой и пойдут! — вскинулся Беслан.

— Нет, — отрезал я. — Я здесь прикомандированный. Гость. Сегодня я здесь, а завтра приказ придёт, и улечу к себе в полк. А вашей эскадрилье завтра снова в небо подниматься, под пули. Им нужен не дядя-подполковник со стороны. Им нужен командир.

Беслан молчал, глядя мне в переносицу.

— Командир погиб. Страшно, больно. Но если сейчас они должны видеть силу и уверенность. Даже если у тебя коленки дрожат и выть хочется. Ты не имеешь права это показать.

Я поправил ему воротник куртки, который сбился на сторону.

— Ты теперь за Гоги. Ты теперь им и отец, и мать, и господь Бог в воздухе. Они должны посмотреть на тебя и понять — за этим капитаном мы хоть в огонь, хоть в пекло, хоть к чёрту в зубы, но пойдём. И вернёмся.

— А если я не справлюсь? — тихо спросил он.

— Справишься. И вообще, вытри сопли. Расправь плечи. Вдохни глубже. И иди к своим людям.

Беслан постоял секунду, глядя в пустоту. Потом глубоко и судорожно вздохнул. Его спина выпрямилась, подбородок поднялся.

— Спасибо, Саныч, — бросил он не оборачиваясь.

Сначала неуверенно, а потом всё твёрже и твёрже, Аркаев ушёл к своим подчинённым, чеканя шаг по бетонке.

Вечером Беслан и построение провёл, и задачи на новый день поставил. Так и притрётся к своей новой роли.

Я же вечером пошёл к зданию штаба, пытаясь ещё переварить произошедшее. На двери кабинета Гоги была ещё его табличка. Здесь же я и нашёл Аркаева, а с ним и Гаранина с Шестаковым.

— Проходите, Сан Саныч, — пригласил меня генерал.

Окно в кабинете были занавешено плотной шторой. За центральным столом Шестаков, а Гаранин стоял недалеко от работающего телевизора. Никакой формы и никаких погон на них не было. Одеты оба в обычные песочные лётные комбинезоны, только новенькие, без масляных пятен.

Я посмотрел на стол. По центру стояла пепельница, полная окурков, и початая бутылка «Столичной».

Шестаков закурил очередную сигарету, и выпустил дым в потолок

В это время появилась студия программы «Время». Нарядная дикторша, улыбаясь, зачитывала текст.