Михаил Дорин – Битва за Москву (страница 56)

— Понял тебя.

Хоть мы уже и пролетели «ленточку», снижаться над районом боестолкновений не стоит. Могут и свои подстрелить «вываливающуюся» пару самолётов.

Я продолжал всматриваться в приборы, как вдруг серая пелена перед остеклением фонаря внезапно потемнела. В доли секунды показался расплывчатый силуэт самолёта с выпущенными стойками шасси.

— Посторонний вверх уходит! — успел только я произнести в эфир.

Прямо передо мной пронеслась размытая тень, и сквозь рёв моего двигателя прорвался чужой пульсирующий гул и знакомый вой сирены. Буквально в десятке метров над плексигласом фонаря пролетел Юнкерс Ju-87.

Я только и успел выхватить взглядом лишь тёмное брюхо с тусклым крестом и законцовку крыла, прежде чем пикирующий бомбардировщик растворился во мгле.

— Передо мной кто-то прошёл. Болтануло! — крикнул Артемьев.

— На приборы смотри! На приборы!

В ту же секунду мой ЛаГГ-3 влетел в спутную струю. Самолёт вновь швырнуло вправо. Внутреннее ощущение, что истребитель начинает переворачиваться на спину и срываться в штопор.

Виски мгновенно запульсировали, а дыхание остановилось.

Я сразу вцепился в ручку управления, не позволяя ей уйти куда-то в сторону. А ведь желание взять её на себя было огромным. Вновь я бросил взгляд на прибор «Пионер».

Шарик скольжения улетел в самый край стеклянной колбы, а стрелка крена подошла к отметке 45°. Сразу же и вариометр показал вертикальную скорость снижения.

Я сразу начал вытаскивать самолёт из сваливания и выравнивать после такой болтанки. Мозг продолжал бороться с ощущениями, ставя во главу показания приборов.

Секунда, две, три, четыре… «Шарик» пополз обратно к центру.

— Вот… так, — произнёс я и выдохнул воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как под гимнастёркой течёт пот.

Я выровнял крен, проверил вариометр и высотомер. Стрелки стабилизировались на прежних отметках.

— 23-й, на связь, — запросил я Борисовича

— Нормально всё. Хорошенько… болтануло. Держу курс 90 градусов, высота 800.

— Понял. Рассчитываем снижаться через 3 минуты.

Через указанное время я предупредил Артемьева, что начинаю снижаться по прямой. Обороты немного сбросил, чтобы не разогнать самолёт сверх меры на снижении. И далее отклонил ручку управления от себя.

Стрелка вариометра качнулась вниз, зафиксировав вертикальную скорость снижения в 3 метра в секунду. В это же время и высотомер начал «отматывать» показания.

— 400 метров… 350… 300, — отсчитывал я вслух.

Но в кабине по-прежнему был полумрак, а за стёклами клубилась серая мгла.

— 300 метров в облаках. 250… 200, — проговорил я уже в эфир.

И вот теперь облачность казалась более светлой и неоднородной. Я контролировал приборы, не допуская крена, и продолжал визуально искать землю.

И в этот момент серая пелена вдруг разорвалась.

Сплошное «молоко» сменилось клочьями тумана. В следующую секунду истребитель вывалился под нижнюю кромку облачности.

— Выхожу… 150 метров, — произнёс я, чтобы меня слышал Артемьев.

Перед глазами развернулась панорама раскисших от осенних дождей полей, пожелтевших перелесков. А ещё я узнал извилистую ленту реки Сейм.

— Снижайся с курсом 70°. Я на 100 метрах.

— Понял. Начал, — ответил мне Артемьев.

Я плавно довернул истребитель, чтобы река оказалась у меня по левому борту. Следом начал сверять ее характерные изгибы с картой в наколенном планшете.

— Вышел… эм… не знаю, где я, — произнёс Сергей Борисович.

Я быстро осмотрелся, но ЛаГГа моего ведомого не увидел.

— Реку наблюдаешь? — запросил я.

— Сейчас. У меня справа. А вон, и тебя наблюдаю! — быстро восстановил ориентировку Артемьев.

Вскоре он пристроился ко мне слева, а я продолжил искать глазами следующий ориентир. Через минуту по правому борту показалась чёткая линия железнодорожной ветки Коренево — Льгов.

— Пойдём по «компасу Кагановича», — дал я команду в эфир, намекая на ориентировку по железной дороге.

— Принял. Я слева на месте.

— Наблюдаю.

До аэродрома оставалось буквально две-три минуты полёта по прямой. Через это время мы вышли на Льгов и отвернули к нашему лётному полю. Выполнив проход и выпустив красную ракету, мы сделали ещё один круг над аэродромом.

Следом вышли на посадочный курс и уже приготовились выпускать шасси.

— 23-й, Пасеке, вам на круг. 88-й, посадку разрешил. Садиться на левую сторону, она посуше, — дал команду дежурный по стартам на аэродроме Льгова.

— Понял. Дайте команду ещё одну машину подготовить, — произнёс я в эфир, выровнял самолёт под нижней кромкой и выпустил шасси.

— Дадим, 88-й.

Через минуту колёса шасси коснулись влажной осенней травы. Затормозив, я начал заруливать на стоянку. Подрулив в район капониров, на краю лётного поля, я выключил зажигание. Винт дёрнулся и замер.

Открыв фонарь, я начал быстро вылезать из самолёта. Даже мой механик Степан Донских не успел ещё подойти к истребителю, а я уже выскочил из кабины.

— Акимыч, самолёт подготовили? — спросил я.

— Он уже готов. Пупкин… ну этот… с гнусавым голосом в нём сидит, — ответил старшина, помогая мне снять парашют.

Я освободился от лямок парашюта и заспешил в сторону землянки, где сидел командир БАО Максим Болтов. Но только я сделал несколько шагов, как заметил ещё несколько самолётов на стоянке, плотно укрытых маскировочными сетями и спрятанных под деревьями.

Четыре борта я узнал. Это были самолёты моей эскадрильи. А вот ещё четыре ЛаГГа были мне неизвестны. Издалека их особо было не рассмотреть. Возможно, это самолёты эскадрильи капитана Ростислава Шадрина.

За моей спиной на грунтовую полосу садился Артемьев. Только он коснулся полосы и начал тормозить, как меня окликнул знакомый молодцеватый голос.

— Андрюха, голова и два уха! Ну, в смысле, Николаевич, — громко позвал меня Коровин.

Командир нашего полка шёл ко мне, одетый в кожаную куртку и лётный комбинезон. Василий Иванович дымил папиросой и пребывал в весьма хорошем настроении.

— Товарищ командир, задание выполнено. Разведку провели, — доложил я, когда комполка подошёл ко мне вплотную.

Он затянулся и выдохнул в сторону табачный дым папиросы.

— Выполнил, значит. Молодец! Теперь, я тебя представлю…

— Командир, заранее спасибо, но плёнку в штаб доставить стоит очень срочно. Согласовать вылет надо, — перебил я Коровина.

— Знаю. Уже всё согласовал. Вон самолёт Пупкина. Забирай плёнку, прыгай в ЛаГГ и в Брянск. Тебя там встретит представитель разведотдела 50-й армии.

— Надо бы сразу в командование фронта передать, — настаивал я.

— Знаю. Вот там уже им всё и скажешь. Ближе, чем аэродром Городище в Брянске ничего нет. Ты мне ответь, как вообще прошёл вылет? Что там нашли?

Я скрывать не стал и сразу изложил командиру, где мы и что обнаружили. Ещё и на карте ему показал. Пока мы шли к самолёту, Коровин продолжал удивляться от содержания информации.

— Сковырнули вы так. Как вам вообще удалось вырваться⁈ Там же наверное зенитный огонь был плотный, как паутина, — удивился Коровин.

— Повезло, — ответил я.

Мы с ним как раз прошли рядом с моим ЛаГГом, и Василий Иванович внимательно посмотрел на самолёт. На нём не было свежих пробоин и царапин.