Михаил Дорин – Битва за Москву (страница 27)

Правой рукой я сильнее схватился за ручку управления и начал выравнивать самолёт.

Сейчас тот самый момент, который бывает у каждого лётчика. Та самая ситуация, когда тебе кажется, что запахло гвоздиками и мокрой землёй.

Сознание начало плыть.

Чтобы не отключиться, я прикусил губу. Да так, что во рту образовался привкус металла.

Правой рукой я продолжал тянуть ручку управления на себя и вправо.

Левой рукой попробовал двинуть вперёд рычаг управления двигателем. В боку тут же почувствовал острую боль. Стиснув зубы, я с силой толкнул рычаг от себя до упора.

Мотор «кашлянул» и взревел. ЛаГГ начал содрогаться и перешёл в горизонтальный полёт.

Если бы пробило лёгкое, я бы уже захлебнулся кровавой пеной, а так дышать могу.

— 88-й ранен, 88-й ранен, — громко кричал в эфир кто-то из лётчиков.

Голос я узнал не сразу. Это был мой ведомый Булкин.

Сквозь мутную пелену пота я бросил взгляд в одно из зеркал. Там сейчас маячил силуэт ещё одного ЛаГГа.

— 88-й, тяни к своим. Тяни на восток. Тяни! — сказал в эфир Резников.

Вот уж его голос я узнал прекрасно. Даже сквозь пелену, падающую на глаза и гул набегающего потока. Мой ведомый Булкин пристроился чуть сзади и выше моего самолёта. Теперь он ходил широкой «змейкой», прикрывая меня.

Ветер с диким воем врывался через разбитый фонарь кабины, швыряя мне в лицо мелкую стеклянную крошку плексигласа. В нос теперь ещё бил едкий и удушливый запах горелого масла. На удивление, но двигатель работал в полном порядке. Похоже, что его не задело.

От сильной боли в левом боку я инстинктивно сжался. Теперь каждый вдох отдавался режущей болью в боку.

— Спокойно. Дотянем, — тихо сказал я в эфир, стараясь поймать ритм дыхания, при котором не так сильно будет болеть.

Кровь пропитала ткань гимнастёрки и начинала заливать штанину галифэ. Ещё и на кончик носа скатывались капли крови. Видимо, у меня ещё где-то рассечение на лбу или между бровями.

Чувствую, как руки в перчатках взмокли.

В наушниках сквозь статический треск вдруг прорвался тяжело дышащий голос подполковника Малышева, командира штурмового полка.

— 01-й, я 10-й. Мы прошли «ленточку». Прошли «ленточку».

Эти слова подействовали несколько успокаивающе. Как минимум задача уже выполнена. Я скосил глаза вправо, и увидел строй «горбатых».

Ил-2 шли над самым руслом извилистой реки, уходя плотным строем от линии фронта.

Булкин продолжал ходить надо мной «восьмёркой», гудя своим двигателем и прикрывая меня.

Чтобы не потерять сознание, я продолжал кусать губы до крови. Когда уже сил не было, то просто тёрся носом об гимнастёрку. Пару раз даже подставил лицо под поток воздуха из пробитого фонаря.

Через минуту мы начали пересекать линию фронта. Сверху она смотрелась как изуродованная, дымящаяся полоса перепаханной земли.

Силуэт истребителя ЛаГГ-3 наши красноармейцы в июле 1941-го практически не знали. Для них всё, что летит с запада, ещё и на предельно малой высоте это немецкие самолёты.

Первым к «ленточке» подлетел комполка Резников и пустил зелёную ракету. Таков был один из сигналов о том, что мы «свои».

Теперь и мне надо было себя обозначить. Я крепче схватился за ручку управления и несколько раз покачал крылом. ЛаГГ вяло накренился, а у меня в распоротом боку словно провернули штык.

— Вот же зараза! — вырвалось у меня от сильной боли.

Самолёт ещё несколько раз перевалился с крыла на крыло над самым передним краем. Но нашим красноармейцам внизу такого сигнала опознавания было мало.

Прямо по курсу из окопов потянулись паутины трассеров. Один раз даже прилетело по фюзеляжу.

— Да вы что, своих не видите⁈ — прокричал в эфир Резников, но его уж точно внизу никто не слышит.

Стиснув зубы до хруста, я отклонил ручку и выполнил подобие «змейки». Ощущение было такое, что надолго меня с такими манёврами не хватит. Ну либо свои пристрелят сейчас.

— Да кто там стреляет⁈ — вновь крикнул в эфир Батя.

Он уже заложил вираж, чтобы развернуться и пройти над позицией наших войск. Но тут со стороны пехоты словно кто-то «выключил питание». Стрельба прекратилась.

И это хорошо ещё, что по нам не стреляли стоявшие чуть дальше зенитки.

Я уже начал чувствовать, как скользит левый сапог по полу кабины. Чуть опустил голову и увидел, что каблук левого сапога стоит в небольшой луже крови. Она была уже повсюду.

— 88-й, всё мы уже над своей территорией. Как меня слышно? Не молчи, 88-й, — услышал я в наушниках голос командира полка.

Я бросил взгляд влево и увидел, что ко мне пристроился ЛаГГ. С трудом, но я разглядел на борту номер 01. Это был самолёт Резникова.

Махнуть рукой у меня никак не получится, так что я медленно качнул самолёт влево-вправо.

— Понял тебя. Будешь с ходу садиться. Сразу заходи, и о самолёте не думай, — продолжил он меня подбадривать.

В этот момент мне стало холодно. Это уже был верный признак сильной кровопотери. Меня охватила крупная дрожь.

Мозг совсем начал отключать периферийное зрение, оставляя только узкий «туннель» впереди.

— Не спать. Только не спать, — проговорил я себе вслух и снова прокусил до крови свою уже многострадальную губу.

Так вот и линия фронта осталась позади. До нашего Тройкино лететь совсем немного. Ближе полосы или аэродрома подскока у нас нет, а садиться «на брюхо» в поле совсем не хотелось.

Правую руку на ручке управления уже начало сводить судорогой от напряжения. Самолёт постоянно валился на левое крыло, и мне приходилось силой удерживать его педалями. Каждое миллиметровое движение ручкой управления заставляло напрягать мышцы спины.

Чтобы снять нагрузку, я всё чаще старался пользоваться триммером. Но чем ближе был аэродром, тем состояние становилось хуже.

— 88-й, как ты там? — спросил командир полка Резников у меня в эфире.

— Живой. Буду с прямой заходить, — произнёс я.

Земля уже начала казаться мне мутной. Я уже представил, насколько трудно будет заходить на посадку, когда не можешь без боли отклонять органы управления. К тому же, была ещё одна напасть — грунт был мокрый после вчерашнего дождя. Если мы взлетали с «приключениями», то уж посадка будет не менее сложной.

— Вот и аэродром. Немного осталось. Вместе будем заходить, — сказал в эфир Резников.

Батя решил оказать мне поддержку на заходе. Это радует, но садиться я буду один. Резников же должен будет сделать проход над лётным полем. Иначе слишком рискованно садиться на такой грунт парой.

В зеркале я увидел, как начал отворачивать от меня в сторону Булкин. А с ним и остальная группа, вставая в вираж над аэродромом.

Высота 200 метров. Пока есть запас, я начал выпускать шасси. Щелчок крана и колёса вышли, встав на замки.

— Шасси на месте. Можешь заходить, — проговорил Резников, следуя со мной рядом.

Левая рука скользнула по рычагу управления двигателем. Силы постепенно покидали меня, но расслабляться не время. Нижняя губа дрожала, а зубы начали стучать от пробивающей моё тело дрожи.

— Высота 100 метров, — проговорил командир полка.

Скорость на приборе была уже 220 км/ч. Левой рукой я медленно, по миллиметру, переставлял рычаг управления двигателем. Тёмно-зелёное лётное поле уже близко.

Высота 50 метров. Под фюзеляжем проносятся верхушки деревьев. Я быстро смотрю на приборы, бегая глазами между естественным горизонтом и приборной доской. Указатель скорости показывает 200 км/ч.

— Двадцать метров. Садись на три опоры. Полоса мокрая, — подсказывал мне Резников.

Он дальше не снизился и ушёл с проходом, проносясь над лётным полем.

Высота 10… 8… 5 метров.

Я плавно начал тянуть ручку на себя. Одновременно левой рукой убрал обороты почти на малый газ, чтобы можно было управлять на пробеге. Скорость начала падать. На указателе 200…190…180 км/ч.

Я с трудом выровнял самолёт над полосой. Стрелка указателя скорости задрожала на отметке 160 км/ч.

Касание! Самолёт мгновенно начал вязнуть в глине и пытаться скапотировать, то есть перевернуться через винт.