Михаил Дорин – Битва за Москву (страница 29)

Это было просторное помещение. Пол выложен мелкой плиткой, которая уже местами пошла сколами. Стены выкрашены синей краской, а верхняя часть и потолок побелены. Вдоль главной стены тянулся ряд массивных раковин с латунными кранами-«гусаками». Горячая вода была редкостью, поэтому все в отделении «закалялись».

— Андрюха, пристраивайся справа, — махнул мне Сева, и я подошёл к свободному крану.

Умывальник быстро наполнялся людьми и специфическим армейским запахом. Это была смесь хлорки, хозяйственного мыла, мятного аромата зубного порошка и табачного дыма. В дальнем углу у открытого окна двое ребят курили, обсуждая последние новости.

— Вчера с одним разговаривал с «пешек». Их самолёты Пе-2 убрали из-под Смоленска. С Тройкино тоже 139-й полк перебазировали… — рассказывал один из них, затягиваясь папиросой.

— А так вообще, как обстановка? Я позавчера сюда попал, 19 сентября, — говорил ему другой лётчик.

— Да пока затишье. Окопы все копают. Надо быстрее выписываться и в полк. А то так и отправят куда-нибудь на эвакуацию и не успею к своим, — качал головой первый участник беседы.

Услышав номер своего полка, я быстро сплюнул зубной порошок, смыл с себя его остатки и повернулся к парням.

— Подскажи, а куда 139-й полк уехал? — спросил я.

Надо было узнать, где теперь находятся мои однополчане, чтобы можно было потом к ним уехать после выписки.

— Да я так тебе не скажу. В Кубинку, скорее всего. Я слышал, что по Тройкино удар был. Там почти не осталось техники.

Значит, один налёт всё же получился у немцев и они ударили по нашему аэродрому. Если так, могут быть потери среди моих однополчан, чего совсем не хочется.

— Ладно, спасибо, — поблагодарил я за информацию.

Пока что всё происходит, как и было в моей реальности. Сейчас небольшая пауза на фронте, которую немцы могут использовать для переброски войск.

Закончив с умыванием и сходив на завтрак, я отправился через час на физиотерапию. Для меня это самый интересный этап моего пребывания в госпитале.

Пока я шёл по коридорам ЦНИАГ, смог уловить различного рода информацию от больных. Повсюду можно было встреть хромых, перебинтованных и совсем не ходячих раненых, которые обсуждают последние сводки Совинформбюро и, конечно же, слухи.

Вот и сейчас я встретил пару ходячих пациентов, которые скучковались у заклеенного крестом окна.

— Ходят слухи, что Киев оставили.

— Ты уверен? Никто ж ничего не написал ещё.

— Да разве такое напишут. Вон вчера привезли одного с Юго-западного фронта. Всю ночь бредил в палате про окружение и всё такое. Его на Украине сбили, но смогли эвакуировать.

Я прошёл ещё дальше и стал свидетелем другого спора у лестничного пролёта. Причём один из ребят настолько сильно обсуждал новые идеи в тактике, что не сдерживал слюни.

— Ты пойми, у нового «мессера» мотор другой. Он на вертикали от нашего «ишака» уходит, как от стоячего! Пока ты за ним нос задерёшь, он уже сверху падает.

— Так не лезь с ним на вертикаль, — хрипел другой лётчик с обожжённым лицом.

Чуть дальше, у самой двери кабинета физиотерапии, шептались о самом страшном для любого лётчика — о медицинской комиссии.

— Смирнова из третьей палаты вчистую списали, — рассказывал один из лётчиков, затравленно оглядываясь.

— А что у него было?

— Что-то с глазным нервом. Просился хоть на тихоходы, на У-2, а комиссия ни в какую.

Что верно, то верно! Именно докторов во все времена боялись лётчики больше, чем самого противника.

В кабинет лечебной физкультуры я пришёл в своих больничных фланелевых брюках от пижамы и мягких суконных тапочках. Здесь уже занималось несколько человек, а мне необходимо было дождаться своего инструктора по физиотерапии. И через секунду я её увидел.

Моего инструктора звали Екатерина, и до войны она была студенткой Института физкультуры. Она мне приветливо улыбнулась и поправила одну из прядей волос, выбившуюся из-под медицинской косынки.

На ней был накрахмаленный до хруста белый халат, перехваченный на талии широким поясом, а волосы строго убраны под белую медицинскую косынку.

— Доброе утро! Как мы сегодня себя чувствуем? — спросила девушка, подойдя ближе.

— Нормально. Я бы себя уже освободил от всех занятий, — улыбнулся я девушке.

Екатерина смутилась и поправила свой накрахмаленный белый халат. В её серых глазах взыграли огоньки, и она показала мне на кушетку.

— Начнём с растяжения. Можете снимать верх, — ответила Екатерина.

Я начал раздеваться, чем сразу привлёк внимание других девушек-инструкторов. Две другие медсестры, помогавшие раненым с эспандерами, невольно обернулись. Из взгляды приковал левый бок. Там от подмышки и вниз уходил рваный рубец.

— На вас так смотрят, Андрей Николаевич. Не смущает подобное внимание? — спросила Катя.

— Как говорится можно смотреть, но руками не трогать, — улыбнулся я.

Только Катя слегка хихикнула, как дверь в кабинет открылась. На пороге показался никто иной, как военный комиссар госпиталя — старший батальонный комиссар Дунько.

— На меня внимание не обращайте. Я пришёл с партийным поручением к… а вот и вы, Андрей Николаевич! — воскликнул Дунько.

И чем же я мог понадобиться комиссару?

Глава 17

Визит комиссара госпиталя всегда событие. Тем более такого, как Дунько.

Катя в это время уже намазала руки камфорным маслом и приготовилась начать массаж. Но увидев Дунько, она медленно отошла в сторону.

Комиссар внимательно посмотрел на меня, перевёл взгляд с одной стороны тела на другую, и остановил свой взгляд на багровом рубце на левом боку.

— Вижу, что всё заросло, лейтенант? — спросил Дунько, кивая на мой шрам.

— Заживает как на собаке, товарищ старший батальонный комиссар, — ответил я.

— Товарищ Голубева, не сочтите за труд, пока можете вытереть руки. Мне нужно поговорить с лейтенантом.

— Кирилл Максимович, ну у нас же график. После Андрея… эм, лейтенанта Михайлова ещё много…

— Ничего. Две минуты можно и подождать, — перебил её Дунько.

Катя опустила голову и намазанные камфорным маслом руки. Всё же суровый вид военного комиссара госпиталя действовал сногсшибательно.

— Отойдём, лейтенант, — сказал Дунько и отвёл меня в сторону, чтобы поговорить.

В это время остальные лётчики продолжали занятия.

Большая часть работала со жгутами и набивными мячами. Ещё двое занимались на шведской стенке, растягивая руки и спину. Естественно, что со всех сторон слышались тяжёлые вздохи от напряжения и боли.

Мы прошли мимо кушетки, где на одном из аппаратов для гальванизации восстанавливался один из лётчиков истребителей полка в Кубинке.

Сам же аппарат выглядел как тяжёлый ящик с эбонитовой лицевой панелью, тумблерами и миллиамперметром. От него тянулись толстые провода, на конце которых были гибкие свинцовые пластины.

Эти пластины были завёрнуты в толстые фланелевые прокладки, и их плотно прибинтовывали к рёбрам лётчика.

Медсестра щёлкнула тумблером, и сам аппарат издал низкое гудение. Девушка держала ребристую ручку реостата и не сводила взгляд с круглой шкалы миллиамперметра.

— Говорите, когда начнёт покалывать, — произнесла она, плавно поворачивая ручку.

Пациент долго не продержался. Он сразу поморщился от поступающего тока.

— Вот сейчас! Щиплет изрядно, — выдохнул он.

— Ну раз щиплет, тогда терпите, — спокойно ответила ему медсестра.

Кирилл Максимович Дунько покачал головой от увиденного и повернулся ко мне.

— Надолго я вас не задержу. Я запросил по вам кое-какую информацию в полку. И знаете, что мне сказали?

— Нет, конечно.

Комиссар пристально посмотрел на меня и улыбнулся. Мол, не верит, что я не знаю.