Михаил Бобров – Запиханка из всего (страница 47)

– К тому, что большая часть населения покупает вино в гипермаркетах. А там уже чилийское, аргентинское, австралийское вино – не сильно хуже, но куда привлекательней, экзотика же!

– И что?

– Комиссар. Вы сказали: “замешана вся планета”… Всю историю у человека сохранялась надежда, что хотя бы где-то может быть хорошо. В стране Офир. В царстве пресвитера Иоанна. На островах Ги Бразил. В затерянном городе Робура-завоевателя. На таинственном острове капитана Немо. В океане. В Шамбале. А теперь все уверены, что…

– Человечество, загнанное в угол? Как там у Оскара Уайльда: “Не стоит смотреть на карту мира, где не изображена страна Утопия”?

Де Бриак замолчал надолго. Альберт подошел к распахнутым рамам и долго смотрел на привычные красные черепичные крыши. Центр Парижа, эталонный город-картинка, экспортер положительных эмоций, фабрика радости, первейший и главнейший мировой конвейер любовной романтики. Увидеть Париж – и умереть!

Левее черные клубы дыма – там баррикады. Там пластиковые щиты, там водометы и лозунги. Там по брошенным бутикам шарят наудачу “новые апаши”, там под маркой полиции наперебой грабят квартиры бандиты залетные и местные; там исполняются мечты множества мигрантов – и, совершенно нечаяно, туристов.

Увидеть Париж – и умереть.

– Комиссар, а с чего началось в этот раз?

– В Лондоне убили очередного шпиона.

Лежер полистал страницы служебной сети:

– Опять русские. В формуляре причина смерти: balalaika.

– В смысле – снайперская винтовка Драгунова, эта их СВД? Или Владилена из Лагуны?

Лежер широко раскрыл глаза – в белесом полудне серые. Де Бриак, напротив, прищурился:

– Вы тут сейчас произнесли такую речь о глобализме, а сами даже “Лагуну” в детстве не смотрели?

– Я и сейчас не смотрю. Хватит с меня того, что на чтение подсел. Вот зачем вы подсадили меня на книжки? Жил бы себе, как мой друг в деревне, горя бы не знал!

– И что мешает написать рапорт? Перевестись куда-нибудь, где служба спокойней?

Лежер посмотрел на выгоревший небосвод середины августа. В середине августа за каких-то полчаса ясного утра вскипает полноценная летняя жара. К полудню небо снова по-июльски белое, и надежда только на клубящиеся по горизонту черные горы грозового фронта.

В середине августа улицы пахнут горячим асфальтом, бензином и мочой; на заборах плакаты “Евроединства”, заляпанные там и здесь помидорами или просто дерьмом. За гуманитарной помощью, за государственным пайком тянутся ленивые очереди. Стоять жарко, люди даже не ссорятся особо. Так, помянут недавнюю эпидемию да привычно ругнут очередное повышение цен. Обсудят очередное изменение правил начисления соцбаллов, поплюются тихонько – камеры же везде – и переступят вслед отоварившемуся гражданину.

Расписался – отлетай.

А еще говорят в очередях, что эпидемия не сама собой пришла – что принесли ее беженцы из Ливии, разбомбленной союзником по НАТО… Союзничек, merde! Что коварные русские шпионы уже завезли сто тысяч красных повязок – чтобы опознавать своих, коммунистов, когда начнутся уличные бои. Вяло, по жаре, возражают в очередях: уличные бои уже идут. Месье, да какое там! Разве это бои! Вот когда из Voronej, Omsk и Samara явятся kazaken, тогда мы все и узнаем, откуда в Париже bistro. Не слушайте, месье, из него историк, что балерина. Он потомственный клошар в трех поколениях. Вот именно, месье! Мой дедушка прятался в катакомбах еще от бошей! Так это дедушка завещал месье медную кружку и теплое место на паперти?

Альберт Лежер закрыл за собой рамы. Включил кондиционер, подошел к голографической планете и некоторое время словно бы мыл руки в призрачных финансовых потоках – компьютер послушно высвечивал ярлычки с цифрами, адресами, названиями плательщиков и получателей транзакций.

– Простите, комиссар. Я сказал глупость. С моими-то выслугой и опытом я легко найду место, где работа будет простой и понятной. Но я всегда буду знать, что совсем рядом, буквально за стеной, происходит… Вот это. И стена скоро рухнет.

Жестом Лежер выключил голограмму и улыбнулся самую чуточку печально:

– Мужчина должен идти лицом к ветру. А не подставлять ему афедрон, в тщетной надежде, что судьба не заметит столь удобного мяча для пинка… И столь удобной дырки для надобностей попроще.

Проще всего получилось отогнать от перекрестка погромщиков – с легкой руки Снежаны, главный байкер их в докладе назвал “зомби” – так и пошло по всему городу, по всей сети. Зомби страшны массой, но тут набралось всего-то человек сто… Может, сто пятьдесят. Причем самые сообразительные – и, главное, заводилы с огнестрелом – давно уже растянулись по всему району, по богатым домам. Никто не отвлекся задерживать стаю: решили, что катятся свои, типа, “революционная братва”.

Байкеры проехали до самого перекрестка, где без лишних слов принялись полосовать направо и налево кто цепью, кто гидравлическим шлангом с навинченными муфтами. Зомби поняли намек и расточились, “яко исчезает воск перед лицом огня”.

А вот сам огонь укротить не вышло. Активное топливо – это активное топливо. Вода для него всего лишь прекрасный источник водорода. В теории, активное топливо можно засыпать песком – но и тогда горение не прекратится, только уйдет в бескислородный режим. Да и надо песка сразу несколько “камазов”. Мелкие порции быстро расплавятся, выделят летучую фракцию – а та тоже вспыхнет, реагируя с битумом и разными химдобавками в асфальте, и вот это уже будет натуральный газенваген, только на весь район сразу.

Змей все это прекрасно знал: чтобы получить права на вождение флипа, состав и свойства топлива он учил и сдавал. Требовались пожарные с цистерной специального реагента, и они приехали довольно быстро: город уже брал под контроль ОМОН. Догоревшие автобусы на съезде с моста сдвинули бульдозерами под откос; а муторный выворачивающий запах жира вблизи мясокомбината стоял, в общем-то, всегда… Через открытый проезд первыми выпустили пять пожарных машин.

От красной цистерны Снежана в ужасе чуть не рванула прямо через пламя – главный байкер едва успел поймать. Седой и злой командир пожарного расчета, еще утром – бесшабашный блондин, “арийская морда”, балагур и бабник, “без двух тридцать”, понял ее прекрасно и успокаивающе поднял обе руки:

– Эй! Мы настоящие! Девочка! Мы нормальные!

Видя, что Снежана не успокаивается, добавил:

– Мы люди! Не зомби!

За его спиной бойцы в робах и закрытых шлемах потащили рукава, включили давление: зашипели голубые змеи реагента. Огненное полотнище съежилось, пошло серыми клубами, которые сразу же, по инструкции, осадили холодной водой. Выгоревший до щебня кусок дороги еще парил, когда Снежана выпуталась из хватки главного мотоциклиста, пролепетала ему:

– Спасибо! – и оказалась на той стороне быстрее, чем вождь “Черной чаши” успел поправить съехавший на затылок конкистадорский морион.

– Во, блин, телепортация! – сказал Черный, лишь бы не молчать. Командир пожарного расчета кивнул:

– Блик.

– Чего?

– Блик. Солнечный зайчик, – посмотрел, как девочка с разбегу повисла на Змее, развернулся и молча козырнул байкерам. На командирском планшете уже мигали следующие точки вызовов, так что пожарные свернулись и уехали без единого лишнего слова.

До Хорна дозвонились родители: все обошлось хорошо как для них, так и для Инги. Хорн вытянулся на дорожке лицом к небу и вырубился, так что парни положили его на тележку, выбросив бидоны. Снежана собралась вызывать “скорую”, но подоспевшие викинги сказали, что Сумрак уже пришел с дежурства, и заночует на клубе – как, собственно, и все они – чтобы не идти на ночь глядя через бунтующий город.

Родители до Шарка так и не дозвонились. Парень сам отыскал их через телефон Снежаны, сообразив, почему ее вызовы трассируются в первую очередь. Голоса мамы и папы звучали как-то заторможенно, но в тот вечер никто не мог похвастаться ледяным спокойствием и кристально ясным рассудком, и Шарк не обратил на то внимания.

Снежана отпускала руку Змея трижды – два раза, когда ходила в туалет она, и один раз – когда ходил Змей. К вечеру ее начало трясти уже по-настоящему, и Сумрак, особо не рассуждая, вколол ей одну десятую кубика. Заснула девочка только вцепившись в Змея, которому пришлось ради этого сидеть на полу, спиной к дивану – так и задремал, сопя в унисон. Ухмылки хирдманнов Сэнмурв пресек богатырскими лещами, от которых здоровяки буквально попадали на колени.

– Сейчас посмотрим ее браслет, – спокойно сказал хевдинг, – и кто не сблеванет, может рискнуть поухмыляться… Если, конечно, не психанет уже Змей. Ему-то Сумрак успокоительного не колол.

Сопящего Хорна доктор послушал сканером, убедился, что парень просто глубоко уснул от облегчения, не стал трогать и тоже подошел глянуть, что творилось в городе, пока сам он дежурил.

Шарк быстро подключил Снежанин браслет к одному из клубных ноутбуков – кодами гостевого доступа все обменивались еще при поступлении. Да и модель браслета Шарк знал, список уязвимостей помнил; словом, видеопоток он получил быстро.

…В середине августа за каких-то полчаса ясного утра вскипает полноценная летняя жара. К полудню небо снова по-июльски белое, и в автобусной пробке на съезде с моста дышать нечем. Девочка крутится-вертится между портфелей и брючных задниц. Наконец, выпутывается из передней двери, облегченно сбегает с откоса к заливному лугу, к вечноживой луже, к чугунным копьям и завиткам ограды старого большого кладбища.