Михаил Бобров – Ход кротом (страница 109)
— Но вертикальная бортовая броня слабее наклонной.
— Зато такие коробочки можно сотнями клепать, сварные швы тут простые, зарезка не под углом. И вот, я вижу, на нижнем лобовом листе усиление?
— Это бульдозерный отвал, — сказал Корабельщик. — Чтобы экипажу после ночного марша не махать лопатами, вынимая шестьдесят кубометров грунта на танковый полукапонир с въездом.
Буденный посмотрел на молодого питерца хищно:
— Товарищ Зальцман! При следующих испытаниях вам от меня именная лопата! Можете начинать смеяться! Товарищ Корабельщик, почему окапывание с марша не включено в программу испытаний?
— Сюрприз готовили, — Корабельщик пожал плечами. — А отвал планировали установить через год, когда Пенза, наконец, хоть одну марку гидроцилиндров научится без протечек делать.
— В конце концов, это просто нечестно, — вроде бы и в стол, но громко пробурчал несломленный Зальцман. — Если товарищ Корабельщик знает ответ, зачем он вынуждает нас мучиться над заведомо решенной задачей?
— Если в танк попадет снаряд корпусной четырехдюймовки, — медленно сказал Фрунзе, — то ваш двигатель просто сделается дополнительной осколочной рубашкой, и защитить экипаж, как вы замыслили, не сможет.
— А если рядом с танком упадет снаряд морской шестидюймовки… Или моего главного калибра… — приятно улыбнулся Корабельщик, — то наша коробочка до Луны долетит, она же всего двадцать шесть тонн весит. К счастью, корпусных четырехдюймовок на всей планете в десять-двадцать раз меньше, чем этих коробочек мы в силах выпустить.
— Хорошо, — зашелестел страницами блокнота еще один инженер, на сей раз москвич, — но для чего такая башня огромная? Зачем два метра? Карусельный станок для обработки погона…
— Уже несколько лет разрабатывается в интересах флота, месяц назад вышел на испытания. Зато по мере развития артиллерии вы сможете втыкать сюда пушки до тех самых шестидюймовок, без кардинальной переделки корпуса.
— Но вряд ли танк продержится в первой линии пятьдесят лет, — так же медленно произнес Фрунзе. — И даже двадцать не продержится. Конечно, можно толщину брони наращивать, можно экраны. Но, рано или поздно…
— Сколько-то продержится, — вздохнул Корабельщик. — Я же вам не конкретно танк предлагаю. Вы заметили, что я ни слова не сказал о подвеске, о ходовой части, о фрикционах, пушках и так далее? Предлагается сам принцип. Конструировать сразу семейство машин, с учетом возможности его модернизировать, раз. Обязательные макетные испытания, два. Унификация во всем, три.
— Надо мне авиаторов так же пропесочить, а то у них в каждой кабине все по-своему. — Ворошилов потер пухлый подбородок. — Мне как-то показывали, я ничего не понял. В одном самолете два циферблата, в другом шесть. Здесь высотомер слева, а там справа. На одном самолете главный прибор измеряет скорость, на другом — обороты мотора. Где-то штурвал, где-то ручка… То ли дело конь! Поводья везде одинаковые!
Тут уже смех никто не сдерживал. Ворошилов обиделся:
— Товарищи! Это что же получается, под каждый тип самолета нужен отдельный летчик, что ли? А если его ранили или убили, никто другой заменить не сможет? Мне понятно: глупость это! А товарищу Дзержинскому, пожалуй, будет ясно, что это не только глупость, но и вредительство!
Смех как отрезало. В самом деле, не на Цветном Бульваре сидим.
Сидим на Лубянке, в логове самого непонятного наркомата.
— Цели определены, задачи поставлены, — Ворошилов поднялся тоже, к нему подошел и Фрунзе. — За работу, товарищи!
И, попрощавшись сразу со всеми четким кивком, военные синхронно повернулись через левое плечо, вышли.
— Товарищ Корабельщик, — немец почесал усы, — но как вы добились того, что именно ваша модель выдержала «эргономические» испытания?
Корабельщик собрал эскизы обратно в альбом и все так же, пальцами, завернул проволочные скобки.
— Человеческое тело может гнуться не как попало, а в определенных направлениях на ограниченную величину. — Нарком информатики зажег синий экран и показал на нем силуэты в разных позах, подсветил красным предельные углы. — Это все знают, но все игнорируют. Всем кажется, что броня и пушка важнее. А ведь смертельно уставший человек затекшими мышцами много не навоюет…
Сшив альбом, Корабельщик посмотрел на каждого, теперь уже не воспринимая слитной пиджачно-галстучной стеной, различая лица.
Лица синхронно поворачивались за картинками на синем экране. Седой сухой Эдвард Гротте. Плечом к плечу надутый Генрих Книпкамп — его модель сняли по неудобству доступа к мотору. Рядом широколобый, уверенно глядящий, Миша Кошкин. Возле него ровесник века Семен Гинзбург. Справа округлый улыбчивый Евгений Важинский. Подпрыгивает на стуле Исаак Зальцман, самый молодой из собравшихся. Не слишком-то старше — Лев Троянов… Они еще не знают, что станут легендой. А я знаю. И потому даю фору на старте именно этим людям. Все конструкторские бюро, вполне предсказуемо, прислали самых молодых стажеров — из макетов прыгать. А что эта молодежь окажется на совещании сразу с двумя наркомами, сразу окунется в магистральное направление… Кстати, на следующее совещание Орджоникидзе надо позвать, выпускать-то выбранную модель именно ему.
Да, скоро мы перейдем к самому любимому делу попаданца — серийному выпуску танков. С командирскими, понятное дело, башенками. Потому что шутки шутками, а обзор поля боя командиру танка все равно необходим.
Первый этап успешно завершился образованием Союза, а теперь завершился и второй: по всей стране прокатился ликбез.
Тут и комитеты бедноты пригодились, поскольку на село все инициативы доходили, главным образом, через них. Как только от митингов перешли к организации обучения, сразу же выяснилось, кто работник, а кто нет. Поскольку в стране до сих пор удерживались две партии: коммунисты-большевики и умеренные левые эсеры, и обе партии бдительно следили друг за дружкой, постольку дармоеды любой партийной принадлежности живо уезжали по зову сердца на Байкало-Амурскую магистраль, на Вилюйские прииски, на освоение суровой, но неисчерпаемой Сибири. Уже через две зимы основательно почищенные комбеды сделались для села не глупой игрушкой, а более-менее полезным источником информации.
Училища за прошедшие годы подготовили кто три, кто пять выпусков рабочих и техников. Техники эти даже успели набрать небольшой опыт — кто на малых артельных мастерских «в один контейнер», кто и на больших заводах «в коммунизме».
Наркомат Информатики за семь лет довел до совершенства процесс организации нового завода. Людей набирали в том городе, где планировалось открыть завод и везли «в коммунизм». Там, не давая опомниться, принимали как в армию: с врачебным осмотром, стрижкой, мытьем. Вручали чистую форму, звание «курсант», втыкали в общежитие.
И наставники, тоже насобачившиеся за семь-то годков, умело дрессировали курсантов, не оставляя им времени пить. С утра до вечера занятия по специальности, а каждый вечер обязательно или киносеанс, или музей, или стрельбище, или хотя бы танцплощадка. Понятно, кто захочет настаканиться — всегда найдет. Но ведь основная масса, как раньше, так и сейчас, пьет со скуки. У нас же во всех учебных центрах, по заветам сержанта Зима из лагеря имени Артура Курье, выходным оставалось только воскресенье. А в субботу людей гоняли так, чтобы за выходной они могли разве что выспаться или чинно погулять по парку.
Но вот курсанты подобрались к экзаменам: выпуску пробных партий. Тогда-то «коммунизм» и выбросил первые щупальца по всей стране. Для будущего тракторного гиганта в бывшем Царицыне, нынешнем Волгограде, уже почти возвели корпуса. То же самое происходило и на Урале, для будущего танкового гиганта. В Ярославле для моторного, в Комсомольске-на-Амуре для авиационного, в Медвежьегорске для горно-обогатительного, и то же в Норильске. Те самые Кузбасс и Магнитка, в моей истории упоминаемые всегда рядом, здесь оказались тоже в одной строке, в одном плане.
Только вот незадача, именно на объемных блоках мы учились работать с железобетоном и успели наделать их, по самым скромным подсчетам, за миллион. Так что «под старою телегою» у нас не ночевали даже заключенные. Любая стройка начиналась выставкой в ряд блочных домиков. Когда место заканчивалось, наверх ставили второй ряд. Больше трех ярусов мы пока делать не рисковали. С одной стороны, уют в бетонном ящике, даже со встроенным очагом, весьма относительный. С другой, сквозняки отсутствуют, «как класс». А еще такой коробок невозможно сжечь по пьянке.
Посетивший Сибирь Маяковский про «город-сад» написал уже что-то иное. И, честно говоря, новый вариант поэмы мне вовсе не понравился. Старый — жуткий и яростный — звучал зато горячо и живо. В новом не ощущалось ни жертвенности, ни преодоления. Хотя именно такой, ровной, в моем понимании должна быть любая настоящая стройка, но все же ярких образов, крепкой поэмы, этот мир уже лишился.
Маяковский, разумеется, мое огорчение уловил мигом — он-то поэт настоящий! — но корней не понял совершенно, причем по той же причине. Буревестник революции отозвался коротеньким обиженным двенадцатистрочием. Что-де некоторым офигевшим наркомам только бурю и натиск подавай, а нормальная работа их не устраивает. Рукопись я запечатал в гибкое стекло, чтобы при случае хвастаться.