Михаил Белозёров – Украинский гамбит (страница 30)

Подошёл Вяткин и сказал:

– Меня можешь снимать, как хочешь, я ничего и никого не боюсь! А остальных по согласию. И позиции не показывай, раз у вас прямой эфир.

Костя не стал звать Сашку, который выпил больше, чем надо и завалился спать там же в бывшей кафешке. Он взял «соньку», установил её на штативе и на радостях записал с Вяткиным большое интервью, делая упор в нём не на военном положении и расстановке сил, хотя и это тоже было затронуто, а расспросил подробно, как, что, где воевал, и почему здесь. И сумел затронуть такие, как ему казалось, тайные струны в собеседнике, что он вдруг открылся совершенно в другой стороны и уже не казался таким огромным, замкнутым, неприступным, а своим, родным, близким человеком, который на всю жизнь остался солдатом в том понятии, когда о человеке судят по его жизненной позиции. Позиция эта заключалась в том, что надо уметь терпеть и жить вместе со своей страной, а если потребуется, то, как сейчас, и защищать её. Это ощущение он вдруг перенёс на всех людей, сидящих по окопам, чердакам и подвалам. Люди эти были добровольцами и пришли сюда по велению души. А это много значило, это, как минимум, говорило о крепости духа. От этих мыслей у Кости почему-то мурашки побежали по коже, и сам он сделался на мгновение сухим, жестким и целенаправленным. Ах, ты чёрт, думал он, чуть оторопело, может, это и есть то чувство, которое называется единением с родиной. Ему вдруг захотелось выпить с этим большим и честным человеком. Поговорить по душам. Попеть старые, военные песни, от которых в душе поднимается что-то хорошее и очень-очень тёплое и честное по отношению к себе, по отношению к нему, по отношению к родине. Но времени на сантименты, как всегда, не хватало, и на пьянку – тоже. Хотя надо было, конечно, с Федором Дмитриевичем, выпить, и прилично. Хорошим он был мужиком, и при деле – родину защищал.

А жил Вяткин, оказывается, в здесь же, на улице Пинтера, в доме номер сорок на шестом этаже.

– Только в мою квартиру ракета попала, – пожаловался Федор Дмитриевич в конце интервью. – Хорошо хоть своих отправил в Саратов. Ремонт надо делать капитальный.

Из кафешки, сладко зевая, выполз Сашка Тулупов. Лицо у него было красное, как зад у макаки. Но рот, как всегда, расплывался до ушей. Сашка был неунывающим оптимистом, и его жизненной энергии с избытком хватило бы на троих. Он увидел Костю и заорал, словно они были на пикнике:

– Привет, шеф! Чего будем делать?..

Они облазили все окопы, чердаки. Записали кучу материала с разными людьми. Перемазались, как черти и устали, как гончие собаки. Зато услышали старый анекдот: «Ященка перед тем как уйти, сделал Бандеру героем Украины и назло всем насрал в углу кабинета».

Вяткин вначале ходил с ними. Даже кого-то поругал за то, что тот рыл щель под домом:

– Стена рухнет и засыплет тебя к едрёне-фене! Разве не ясно?!

– Не ясно… – набычившись, отвечал человек.

– Иди вон рой там, а не под домом! Понял?!

– Понял, – нехотя отвечал человек.

– Ну народ… ну народ… – качал головой Вяткин и в таком удрученном состоянии отправился в район Коммунаров за снарядами к тяжелому миномёту и за какими-то особыми винтовками.

Народ действительно был в доску своим – в основном из этого же района. Женщин и детей отправили в тыл, а мужчины, по больше части шахтёры, остались. Вот почему они ничего не боятся, они защищают своё, родное, понял Костя. Потом он уселся за обработку материала в подвале девятиэтажки и провозился часа три, пока голод не выгнал наружу и не заставил искать Сашку Тулупова. А нашёл Игоря Божко в кафешке напротив детского сада, где тот лопал вермишель с тушенкой, приготовленную какая-то сердобольной теткой в белом поварском колпаке. Костя тоже наелся и завалился спать на кучу картона в углу. До вечернего сеанса связи оставалось ещё три часа. Учитывая, что Сашка снимал горящий «мардер-два», Костя послал его для полноту картины запечатлеть местность со стороны города.

– Но без фанатизма! – напутствовал он его.

К вечеру их нашёл Вяткин, и Костя ещё раз рассказал, что произошло с БМП «мардер-два». Оказалось, что она давно мозолила глаза повстанцам. Экипаж оказался опытным. Подозревали, что его перебросили из Афганистана или Ирана. Он не лез ни в какие ловушки, искусно маскировался, оказался очень метким и попортил много крови повстанцам.

– А с вами они потеряли осторожность и нарвались на наш фугас, заложенный на границе леса, – объяснил Вяткин. Вот в чём дело. Я-то не знал о фугасе. Это мои архаровцы сообразили. Я их уже поругал, – но в голосе го слышалась гордость за своих людей, которые воевали не за страх, а за совесть.

– Почему? – спросил Костя.

– Да потому что без согласования с командованием ставят мины, где ни попадя. Сами же потом подрываться будем, когда пойдём на запад.

– А пойдём?

– Обязательно! – уверенно ответил Вяткин.

Костя почувствовал, что Вяткин стал относиться к ним по-другому, с большим доверием, что ли? Это было приятно, словно они были приняты в какой-то закрытый клуб.

– Так вы что, за нами следили?

– Да ты понимаешь, отсюда с косогора всё хорошо видно, и ваша белая машина была как на ладони. А в ловушку вы их здорово заманили.

– Да, – согласился Костя, но не рассказал, что всё получилось стихийной, что он опять же стихийно едва не погиб и что у него после этого башка до сих пор гудит, как котел.

Не стал он огорчать Федора Дмитриевича. Незачем, подумал Костя. Им и так несладко приходится. Они здесь один на один с большущей силой, и ясно, чем это всё закончится, если немчура попрёт. Правда, Костя заметил безоткатные орудия и огромные реактивные миномёты, спрятанные за детсадом, за той же самой кафешкой и ещё в нескольких местах. Все они были расставлены грамотно, чтобы, во-первых, их не могли одновременно уничтожить, а во-вторых, чтобы была возможность одним залпом накрыть как можно большую территорию. Но это всё ерунда, понял он. Не продержатся они. Надо будет об этом нашим срочно передать, подумал он. Правда, наши и так сообразят, не маленькие. Он почему-то был уверен, что его отчеты играют немаловажную роль в планах военных.

Только после всего этого он вспомнил о Завете и пошёл её искать. Он нашёл её занятой обработкой ран Сашки Тулупова. Пузыри на лице у него лопнули. Завета обрабатывали их спреем от ожогов и вещала:

– Да не трогай ты их, сами подсохнут.

– А следов не останется? – голос выражал несвойственное Сашке страдание.

Ишь ты! – с завистью подумал Костя. Ему тоже захотелось, чтобы за ним вот так заботливо и нежно ухаживали.

– Конечно, нет, я сама сотни раз обжигалась, так что до свадьбы заживёт.

Правда, в её голосе не слышалось уверенности. Костя невольно усмехнулся: умеет она зубы заговаривать.

– Спасибо, – поблагодарил Сашка, но остался сидеть на табуретке, как приклеенный, и преданными, собачьими глазами глядел на Елизавету.

Костя для приличие кашлянул.

– О! – обрадовался Сашка, заметив стоящего в дверях Костю, – командир пришёл.

– Брысь отсюда, ковбой, – миролюбиво сказал Костя. – Проверь «соньку», пойдём ещё снимать.

– Есть снимать, командир… – Сашка недовольно покрутил мордой в белой опушке спрея и, оглядываясь, нехотя поплелся из помещения.

– Иди… иди… – сказал Костя ему вслед, а потом посмотрел на Завету.

Она подошла и спросила, как показалось ему, почти враждебно:

– Ну что скажешь?

Её чёрные глаза казались чернее самого глубокого колодца. Сердце у Кости тревожно билось. Ещё никто и никогда не смотрел на него так, даже Ирка Пономарёва в момент соития.

– Я не знаю… – сказал Костя, тушуясь под её взглядом. – Мне кажется, между нами что-то происходит?..

Он столько смысла вкладывал в эти слова и так ждал ответа, что в горле у него мгновенно пересохло. Да и сказать он, собственно, хотел не то банальное, что сказал, а, наоборот, выразить то безмерно огромное чувство, которое испытывал, глядя на неё.

– А-а-а… ты об этом? – произнесла она равнодушно и сразу стала такой далекой, словно на другом берегу реки. – Тогда забудь…

– Почему?.. – спросил он и не услышал собственного голоса.

– Забудь, и всё! – она отвернулась, словно желая пресечь все попытки выяснить отношения.

– Но почему? – он ничего не понял, он был не то чтобы огорошен, он был раздавлен в лепёшку.

– Смысла не вижу, – она отстранено посмотрела в окно, за которым добровольцы катили миномёт и тащили ящики со снарядами.

– Но почему? Почему? – Он схватил её за худые плечи и даже встряхнул, чтобы она наконец поняла его. Ему нужно было достучаться да её сердца. – Разве я тебя чем-то обидел или произошла что-то, чего я не понял?

– Что-то… – сказала она со скрытым упреком, и опять он ничего не понял, хотя какая-то смутная догадка шевельнулась в нём, как холодная снулая рыба.

– Я тебя не пойму! – воскликнул он, оборачиваясь ко входу, потому что там кто-то ходил. Должно быть, Сашка Тулупов, который страдал от одиночества.

– Ну и не надо, – она освободилась от его объятий. – Я с тобой потешилась. Можешь успокоиться, всё прошло.

Он повернулся к ней и подумал, господи, зачем мне эта мука? В жизни он часто натыкался на неё, но никак не мог к ней привыкнуть. Вечное непонимание, вечные упреки, вечная игра, кто кого. Надоело всё, подумал он с тоской, не зная, что ему делать. Хотелось совершить что-то из ряда во выходящее, но, конечно, он ничего не совершил, потому что не знал, что надо совершить.