Михаил Белозёров – Актёрский роман (страница 50)
Зимне-осенняя Ялта нравилась ему больше, чем летняя, и он даже подумывал купить себе домик где-нибудь в старом городе, чтобы сидеть вот и глядеть всё это южное великолепие и нести в себе успокоенность и размеренность.
В конце февраля неожиданно обнаружил приоткрытую дверь в свой номер, распахнул её с глупейшей надеждой увидеть Таганцеву, и у него открылись старые-старые раны: у окна, глядя на мокрый пейзаж, стояла Герта Воронцова и попивала его супер-пупер дорогущий коньяк, за который Анин отдал аж сто пятьдесят тысяч рублей.
- Что ты здесь делаешь?.. - спросил, страшно разозлившись, гадая, исчезнуть ли ему сразу, или повременить, дабы узнать горячие московские новости; второе пересилило, и он даже себе слово вначале всё разузнать, а потом отделаться от неё.
- Я сказала, - с радостным лицом повернулась к нему Герта Воронцова, - что я твой жена, и мне дали запасные ключи, - она изящно повиляла задом, мол, я здесь и никуда теперь не денусь, не надейся и замерла в своей знаменитой голливудской позе с опорой на левую ногу, а правую - в сторону.
Анину свело челюсти, он уже отвык от неё, от её вульгарных привычек; главное, что с неё как с гуся вода, а мне страдать, подумал он.
Была она, как всегда, решительно настроена и одновременно сногсшибательная. И Анин понял, почему ей и на этот раз всё сошло с рук: портье просто растерялся, быть может, даже потерял дар речи от её самоуверенного лица, ослепительно голубых глаз и волос, цвета вороного крыла, не говоря уже о королевской походке, манерах аристократки и драгоценностей, не менее чем на сто тысяч долларов.
- Сумасшедшая, - констатировал он, опасаясь любой провокации с её стороны и не расположенный к возданию чувств. - Вдруг они знаю, как выглядит мой жена?
Но Герта Воронцова оказалась на удивление миролюбива.
- Ну и что?.. - беспечно высказалась она с той одной-единственной целью, когда любовника загоняют в постель исключительно долготерпение. - Ты оказался прав, не прошло и полгода, как я прибежала к тебе, ты выиграл, дорогой, теперь я твоя рабыня на веки вечные!
У него заныли зубы, как перед дальней дорогой. Впервые в жизни он не ощутил восторга от такого признания, и понял, что душа его умерла окончательно и бесповоротно. Уже слышался траурный марш Мендельсона в честь её безрадостной панихиды. Страшно захотелось выпить. Так страшно, что Анина качнуло, словно он уже принял на грудь.
- Слушай... давай без этого, - болезненно кривясь, отступил он к двери, нащупывая щеколду, - а нормально, как все люди, поднимемся в ресторан, поужинаем?
- А потом?.. - она посмотрела насмешливо, с той тихой угрозой, которую даже никогда не пыталась маскировать в их отношениях.
Самое странное, что за угрозой ничего не стояло. Это была ещё одна из её дурно пахнущих привычек. Анин обречённо вздохнул, чувствуя себя опустошённым, голодным и злым.
- А потом суп с котом, - сказал так, что она его поняла однозначно: потом постель и любовь до гроба.
- Что-то ты добренький, - не поверила она, склонив прекрасную голову набок.
- Зуб даю, - сказал он со своим коротким, фирменным смешком, который так хорошо понимала Герта Воронцова. - Придём и сделаем всё, что ты хочешь.
Её глаза вожделенно скользнули по его паху. Она всегда начинала именно с этого места.
- Герта... - укорил он её, как старую, заигравшуюся жену, и вдруг осознал, что есть некоторый предел душевной близости. Это похоже на обоюдный, инстинктивно подтвержденный договор с чётко обозначенной границей, но Герта Воронцова всё время норовила её нарушить, чтобы спровоцировать кризис в отношениях, а потом сыграть на чувствах сожаления и раскаяния.
- Ну ладно, ладно... Не сбежишь? - странно шевеля губами, усомнилась она.
И он наконец обнаружил, что она сделала высококлассную подтяжку, которую не сразу заметишь, и помолодела лет на пятнадцать, оттого и, казалась, имеет перевес в их извечных пикировках.
- Не сбегу, - окончательно сдался он, обречённо подумал: 'К чему?' и понял, что вернулся на круги своя и что жизнь, собственно, не поменялась.
- Хорошо... - ей всё ещё казалось, что он её, как всегда, ловко обманывает, - веди, если не врёшь!
И своей шикарной, открытой походкой направилась к нему, чтобы обдать чарующим запахом духов, лака и крема, которыми она пользовалась, завладеть его рукой и утащить, как паучиха к себе в логово.
- Идём! - великодушно сыграл он губами, понимая, что давно подспудно ждал её появления, хотя не признавался себе в этом.
Он, действительно, был рад, что она вернулась. С ней было легко и просто, как со старой женой, когда всё сотни раз обговорено и перетолочено, надо было только соблюдать правила: не вспоминать скверного прошлого и многозначительно молчать. Всё-таки живая душа, оправдывался Анин, поднимаясь с ней в лифте на двенадцатый этаж, где был ресторан.
- Валентин Холод возобновил съёмки, - делилась она последними новостями, прижимаясь к Анин, словно яхта к лайнеру. - Его родственника тоже вернули.
- Феликса Самсонова? - удивился Анин. В его представлении его надо было гнать взашей из актёров. - Да чуден мир, - в унисон Герте Воронцовой кривился Анин.
Ему претила сама мысль, что снова придётся терпеть бездарность и выслушивать глупые наставления Милана Арбузова, когда надо просто снимать кино.
- Абсолютно с тобой согласна, - величественно кивнула Герта Воронцова, кокетливо любуясь собой в зеркале.
И пока она шла впереди, подчеркнуто благопристойно, сверкая по сторонам голубыми глазами, и весь зал дружно бросил жевать и впился в неё, как в небожительницу: женщины со смертельной завистью, мужчины - с усиленным слюноотделением. У кого-то даже с грохотом разбился фужер, и официанты кинулись убирать. Зал очнулся и облегчённо вздохнул.
Анин заказал цыпленка тапака с чесночным соусом и белого вино. Им тотчас принесли большой запотевший графин.
- Как Симон Арсеньевич? - с чувством удовлетворения спросил он, краем глаза поглядывая по сторонам.
- Оказался развратником! - навела на него свои небесно-голубые глаза Герта Воронцова.
- Не может быть! - поперхнулся Анин, вспомнив добродушное лицо Симона Арсеньевича и не находя подтверждения словам Герты Воронцовой.
И пока он откашливал вино из лёгких, Герта Воронцова поведала:
- Всё расспрашивает, как у нас с тобой было! В под-роб-но-стях!
Она многозначительно склонила голову набок, надула щёки и издала звук 'пу-у-ф-ф!', который выражал легкое презрение, выражая тем самым мысль, что Анин ни за что не опустился бы до такого оглупления.
- Ну так расскажи, - отказался радоваться вместе с ней Анин, догадываясь, что таким образом Симон Арсеньевич пытался договориться с Воронцовой, чтобы жить дальше в любви и дружбе, и что Герта абсолютно этого не понимает, предпочитая якшаться с типами, подобными Анину, которые умеют мотать нервы не хуже классической свекрови.
Когда он вытащил его из Балтики, первое, что сделал Симон Арсеньевич после искусственного дыхания и изрыгания из себя пары ведер воды, зарыдал в три ручья под причитания: 'Зачем ты меня спас?! Я не могу жить без неё!' и упрямо пополз к воде, чтобы довершить задуманное.
Потом Анин вытащил ещё даму и её собачку. Потом они три дня пили в какой-то затрапезной гостинице на окраине Выборга, и орали песни так, что им периодически стучали в номер и делали замечание. Статная дама оказалась олимпийской чемпионской по плаванию, звали её Глафирой Княгинской, она положила глаз на Симона Арсеньевича. Симон Арсеньевич, которому надо было выговориться и выплакаться, на радостях отдался её чарам, но Анин не хотел знать подробностей и ушёл, как только одежда его высохла и была выглажена.
- Ещё чего! - вспыхнула Герта Воронцова от праведного гнева. - Я ему ничего не обещала!
Отныне она принадлежала к классу окончательно изверившихся женщин, а Анин с некоторых пор чурался таких за версту, ему претила мысль заниматься психоанализом с пессимистическими истеричками, которые норовили провести остаток дней в компании с собственной гордыней.
- Ты жёсткая, - бессмысленно посетовал он, наслаждаясь вином.
Вино было с грубоватым крымским запахом и вкусом и совершенно не походило на те французские вина с их дешёвым цветочным букетом, которые обычно пил Анин в Москве. Тем оно и было хорошо.
- У меня были отличные учителя, - намекнула Герта Воронцова, коварно поведя левой чёрной бровью.
- А почему ты от него не уйдёшь? Так будет честнее!
- Фигушки! - к удивлению Анина заявила Герта Воронцова. - Не все такие, как ты.
- В смысле? - нарывался он на комплимент.
- Честные перед сами собой, - снова подняла она бровь, и было непонятно, то ли съязвила, то ли говорила всерьёз.
- А-а-а... ну, да... - на всякий случай согласился Анин.
За долгие годы он так не привык к её манерам и каждый раз ловился ли то на лесть, то ли на сарказм.
- Евдокимов зарабатывает столько, что пропить невозможно! - похвасталась она.
- Ты стала расчётливой, - заметил Анин, равнодушно подумав, что теперь это не его забота. - Раньше ты такой не была.
- Раньше ты меня любил без оглядки... - парировала она.
- Что ты имеешь ввиду? - заподозрил её в неискренности.
Он чувствовал, что погряз во второстепенных вещах, всё важное куда-то ушло, и от этого боялся будущего.
- Ты знаешь, что... - намекнула она на его чрезвычайно толстые обстоятельства.