Михаил Белозёров – Актёрский роман (страница 43)
Папа, сделав своё чёрное дело, укатил в далёкую Африку, бросив беременную мать Джека Баталона, которая, естественно, ещё не знала, что беременна. Мать же оказалась кукушкой и через девять месяцев, не долго думая, спихнула Джека Баталона в суздальский дом малютки. Не потому ли Джек Баталона всю жизнь испытывал комплекс неполноценности ещё и ко всему казённому, официозному и бюрократическому, ностальгируя по чёрной родине, которую никогда не видел, но переезжать на ПМЖ не собирался, предпочитая стенать, роптать и плакаться. Позиция больно удобная - обиженный судьбой афро-русский. Женщины, жалеющие его, правда, не шибко вникали в философию страдальца. Государство, которое он с упоением хаял, дало ему, между прочим, квартиру, образование и работу в киноиндустрии.
- А зачем ты сделала тату? - спросил Анин с тем фирменным смешком, который давно бесил Алису.
- Тебе какое дела?! - вспыхнула она.
И Анин понял, как она постарела за эти полгода. Лицо у неё начало разваливаться на элементы: глаза отдельно, губы отдельно, нос отдельно.
- Ну, всё-таки я ещё твой муж, - напомнил Анин, кисло улыбаясь Герте Воронцовой, которая, не таясь, прислушивалась к их зубодробительному разговору.
- Я на пути к свободе! - так же громко заявила Алиса. Сидящие рядом с интересом посмотрели на неё. - Отныне я бабочка, - ядовито улыбаясь, объяснила им Алиса.
- У меня тоже такое было, - затараторила актриса из массовки, боясь, что её не будут слушать, - когда я третий раз разводилась с мужем!
Её пригласили за неплохие деньги лишь для того, чтобы она спала с Джеком Баталона и купировала его половые болячки.
- Спроси меня, что страшнее всего? - ехидно попросила Алиса.
- Зачем? - не понял подвоха Анин.
Инстинкт самосохранения в отношении жены у него отсутствовал напрочь.
- Ну, спроси просто так! - потребовала Алиса, злобно глядя на него.
- Ну, ладно... Что страшнее всего?..
- Страшнее всего связаться с дураком!
- Почему? - поник Анин.
Он почувствовал себя глупцом, вляпавшемся в дерьмо.
- Потому что не сразу видно! - выпалила Алиса.
Анин отпрянул, налили себе полный фужер водки, назло всему белому свету выпил, даже не крякнув. Ему сделалось одиноко, как аквалангисту на чёрноморском дне.
Алиса наклонилась к нему с приятной улыбкой и ядовито прошипела в ухо:
- Только это и умеешь...
Анин нервно дёрнул щекой. Герта Воронцова, вскинув голову, радостно засмеялась. Евгения Таганцева, ненавидя её, стрельнула глазами и нервно закурила, хотя, на самом деле, не курила. Одна Ирма Миллер, которая ничего не понимала в любовной раскладе, посочувствовала со всей нерастраченной мягкостью южанки:
- Чур я с вами!.. - и потянулась якобы за бокалом, однако, по пути прижимаясь к Анину правой грудью.
О неё тонко пахло одиночеством и кошачьими духами. Анина качнуло навстречу:
- Чур! - храбро согласился он, опасливо косясь на жену, как на смерть с косой.
Он с трудом абстрагировался от мысли, что за спиной жены маячит Базлов. А ещё другом назывался, кривился в душе Анин.
Глаза у Алисы сделались испепеляющими, как у японского божка смерти.
- Ай момент! - Ирма Миллер поняла, что Анин не в ладах с самими собой. - На брудершафт! - смело выкрикнула она, не обращая ни на кого внимания, хотя на них уже пялились, в предвкушении скандал. То, что Анин сегодня что-нибудь учудит, никто не сомневался. Вопрос лишь времени.
Анин поднялся, как большая механическая кукла, чувствуя, как каждое движение даётся ему с большим трудом, налил, и понял, что опьянел раньше времени.
Они выпили и поцеловались, причём её язык совершил короткий экскурс во рту Анин, а глаза на какой-то момент стали желанными. И Анин почувствовал, что возбудился. Должно быть, то же самое ощутила Ирма Миллер, потому что покраснела и воскликнула не без пыла:
- Теперь мы друзья! - и прижалось мягкой грудью чуть больше, чем надо в таких случаях, передав Анину весь свой нерастраченный позитив одинокой женщины.
И Анину, действительно, полегчало. Пропади оно всё пропадом, мрачно подумал он о своей личной собачьей жизни.
Алиса сидела с каменным лицом, делая вид, что ей всё безразлично и что Анин может целоваться хоть каждый день с кем попало и когда попало.
Только после этого, как будто включили фонограмму застолья: все ожили и заговорили, делая вид, что ничего предосудительного не произошло, мало ли какие конфузы случаются в группе; вспомнили, кто виновник торжества, выпили и понесли подарки, потом ещё раз выпили и ещё раз понесли, и Валентин Холод расцвёл и лишний раз поглядывал на свою будущую жену, мол, какой я молодец и все меня любят, и стану я никак не меньше Эмира Кустурицы, Ингмара Бергмана или даже Алексея Балабанова!
Муж Герты Воронцовой опоздал. Явился в великолепном белом костюме, с огромным букетом чайных роз и с кожаным чемоданчиком, в глубине которого тикали часы в платиновом корпусе и с титановым браслетом аж за миллион триста пятьдесят тысяч рублей, да не простые, а с дарственной надписью от четы Евдокимовых, то бишь от Симона Арсеньевича и Герты в девичестве Воронцовой.
Всю эту сцену и момент, когда Валентин Холод потерял дар речи и пару минут, как его любимая рыба, хватал воздух ртом, а затем, косноязычно держал встречную речь, Анин почему-то пропустил. Он вообще, страшно удивился обнаружив напротив себя Симона Арсеньевича, которого знал по работам в театре Вахтангова. Симон Арсеньевич имел вид рассеянный, и, казалось, не узнал Анина. Герта Воронцова, напротив, была возбуждена, что-то энергично втолковывала мужу и даже трижды не без раздражения потыкала ногтём с кровавым маникюром в сторону Анина, мол, сделай что-нибудь! Хотя в очи ему плюнь, что ли?! Муж ты, или не муж!!!
Симон Арсеньевич величественно кивнул и снова погрузился в свою созерцательность. Пил он, нисколько не стесняясь, минеральную воду. Анина почему-то разозлил не только этот факт, но и отстраненность Симона Арсеньевича, его богатая шевелюра и дорогой костюм 'лардини'. Точно такой же носил Сапелкин Клавдий Юрьевич, только кофейного цвета. А Сапелкин был идеальным врагом.
Ещё три рюмки, думал Анин, только три, и свалю, иначе напьюсь.
Алиса периодически толкала Анина под рёбра:
- Закусывай! Закусывай!
И Анин понял, что вечер удастся. Оркестр, словно дразня, наигрывал старый, душевный 'чардаш' Витторио Монти: возьмёт несколько аккордов, словно заманивая скрипкой, и 'уходит', размывая в декадентство, 'под тубу и кларнет'. Анин хотел пойти и заявить протест, но рядом вместо Ирмы Миллер, как приведение, возник подвыпивший Харитон Кинебас с величайшей творческой неудовлетворённостью на лице.
- Я с вами абсолютно не согласен! - заявил он бойко, перекрикивая музыку.
- В чём именно? - наклонился к нему Анин.
Это был их старый разговор о причудах любви к искусству.
- Надо руководствоваться исключительно сценарием! - в который раз сокровенно поведал Харитон Кинебас, словно сценарий - это святая корова и её нельзя доить.
- А-а-а... вы об этом... - Анин облокотился на стол с третьей попытки и с тем выражением скептического интересом, который обязательно сопровождался язвительным замечанием, посмотрел на сценариста. Он ему нравился всё больше и больше, потому что не уступал Валентину Холоду, хотя уже порядком поднадоел нытьём и однообразием манер общения.
Жена зашипела, как сковородка:
- Пей минералку, пей!
Она не могла простить ему по градации: равнодушия, Цубаки и Отрепьева. Причём, она это видела ещё с первого дня их знакомства, но пренебрегла чувством самосохранения и теперь расплачивалась за наивность.
- Вы считаете, что это справедливо? - испугался Харитон Кинебас, глядя, как показалось ему, на вмиг окаменевшее лицо Анина.
Эко, тебя зашугали, снисходительно думал Анин, припоминая все гнусности, которые произошли лично с ним в киношном мире.
- Мне нет никакого дела до справедливости, - подло выложил он, демонстративно отодвигаясь от плюющейся ядом Алисы. - Кино-то всё равно снимается!
Последний аргумент был из области волюнтаризма вопреки логическим умозаключениям Харитона Кинебаса, который тоже был романтиком, однако, по циничности суждений уступал Анину лет на двадцать.
- Но другое! - не согласился наивный Харитон Кинебас.
- А кого это волнует? - тонко напомнил правила игры Анин.
Харитон Кинебас обескуражено замолчал, обдумывая проблему выбора и полагая, что Анин относится к тому редкому нервическо-умному типу актёров, которые, как и он, мучаются в жизни всепониманием, и оттого безумны и несчастны.
- Вы правы! - и перенёс проблему на себя. - Я никому не нужен!
- Ха! - в стиле молодёжного жаргона воскликнул Анин.
Его раздражала разнонаправленность суждений Харитона Кинебаса, которые говорили о том, что Харитон Кинебас не прижился в киношном мире и вряд ли приживётся со своей чувственностью и маниакальной тягой к справедливости.
- Вы... - приблизился Харитон Кинебас к Анину с сумасшедшими глазами, - единственный, кто отваживается здесь говорить правду. Я завтра уезжаю!
- Зачем? - насмешливо спросил Анин.
- Как 'зачем'? - спешил оправдаться Харитон Кинебас, думая, что Анин шутит. - Как 'зачем'?!
Его возмутило то, что Анин не хочет его понять.
- Сядете в вагон, и, пиши, пропало, - пространно объяснил Анин с абсолютно серьёзной физиономией, решая, выпить ли ему ещё назло всем водки, или же перейти на кисло-розо-сопливое в хрустальном фужере, который подсунула ему Алиса.