Михаил Белозёров – Актёрский роман (страница 45)

В это момент в туалет и влетел, словно уносил ноги от чертей, Милан Арбузов. Он сразу всё сообразил, глянув на подтягивающего брюки Анина и слегка помятую Герту Воронцову.

- Привет честно компании! - воскликнул недвусмысленно, мол, жизни без греха не бывает, все мы одним миром мазаны. И ехидная улыбочка скользнула по его губам.

- Привет! - беспечно отозвалась сногсшибательная Герта Воронцова, подкрашивая губы и взбивая волосы.

Милан Арбузов хихикнул и подался в кабинку, косясь, как на голых.

- Ну, я пошла, дорогой, - сказала Герта Воронцова нарочито громко, - возвращайся, тебя там ждут! - И поплыла мимо, виляя бёдрами.

Анин подумал, что мир сошёл с ума. При всей обыденности, произошедшее показалось ему безумием, как может быть безумным весь этот мир, в котором всё шиворот навыворот.

- Счастливчик! - цинично сказал Милан Арбузов, появившись из кабинки и мотнув головой вслед Герте Воронцовой. - Такая женщина!

- Не понял?.. - Анин свирепо посмотрел на него в зеркало. - Какое твоё собачье дело?!

Он хотел добавить, что Герта Воронцова замужем, а это святое, но в данной, конкретной ситуации объяснять то, что подразумевалось порядочными людьми, было глупее глупого.

- Сапелкину-то твоему конец! - не стушевался Милан Арбузов, хотя, конечно, слышал, что Анин бывает не в меру горяч и что кулаки у него железные.

И Анин понял, что он всё знает.

- И любовнице твоей тоже! - неожиданно добавил Милан Арбузов, отступив на всякий случай к двери.

Это была месть за талант Анина: все знали об их отношениях и помалкивали, потому что завтра тебе пофартит с любовной интрижкой и ты тоже можешь попасть в подобное щекотливое положение; и кто после этого выиграет? Никто. Люди перестанут сниматься, площадки опустеют, кино придёт конец. Армагеддон!

- Ещё раз не понял?! - развернулся к нему Анин.

Не надо было ему уступать со Львовом, подумал он, дрянной городишко, надо было правду говорить.

- А кто её сюда шпионить пристроил? - уже не скрывая восторга, приплясывал Милан Арбузов, решив, что в плане болезни Сапелкина хватит тушеваться даже перед грозным Аниным и что пришла пора называть вещи своими именами: Анин тоже дружок Сапелкина!

Может, он спешит выговориться перед тем, как я сломаю ему нос, решил Анин, испытав секундную слабость. Желание убить человека завладело им.

- Твоя Таганцева жила с ним! Долго-долго! - насмешливо выпалил Милан Арбузов, шевеля своими 'карандашными' усами, как таракан.

- Скотина! - Анин схватил его за кадык.

Пальцы скользнули, адамово яблоко хрустнуло. Милан Арбузов скривился. В глазах у него промелькнуло сожаление. И Анину снова показалось, что кто-то возник и пропал в дверной щёлочке. Но сейчас было не до Ирмы Миллер. Под ногами жалобно хрустели железные очки Милана Арбузова.

- А-а-а... а-а-а... - хрипел Милан Арбузов, словно двухтактный двигатель, но обороты не сбавлял, - при всей его аморфности Милан Арбузов оказался сильным, как душевнобольной. - А ты что, не знал?.. - выпучив глаза, скосился на Анина, как человек, которого собрались препарировать заживо.

Заморочили мне голову своим колбасным заводом, нервозно подумал Анин, золотыми рудниками. Под пальцами у него выступила сукровица, и он сообразил, что Милан Арбузов отыгрывается за все унижения и страхи перед Сапелкиным, который заставил взять в группу Таганцеву, перед Парафейником, которому выдвинули непосильные условия, за несносного Валентина Холода, который никого не слушал и считал себя гением, за все эти кривые съёмки, которые попахивали катастрофой мироздания.

- Нет! - оттолкнул его Анин.

- Он даже умудрился простить кредиторам свои долги! Об этом каждая собака судачит! - не поморщившись, вправил себе на место кадык Милан Арбузов. И вдруг посочувствовал Анину: - Не ты первый, не ты последний. Весь киношный мир на блядстве держится! - С сочувствием хохотнув, выскочил так, словно ему дали пинка.

Анину стало гадко и одновременно ударило в голову, он бросился следом: 'Стой, гад!' и настиг режиссёра-постановщика уже в зале, повалил его и с таким ожесточением, а главное, с удовольствием заехал ему раз-другой в толстую, самонадеянную физиономию, стараясь вбить её в пол, что испытал при этом полнейшее физическое наслаждение. Каждый раз затылок Милана Арбузова с громким стуком бился о дубовую ножку стола.

Под женские вопли их растащили, поставили тяжело дышащих напротив друг друга. Милан Арбузов, качаясь в чужих руках, подслеповато таращился на Анина ничего не выражающими глазами; и в наступившей тишине Валентин Холод с удивлением произнёс:

- Да-а-а... ниппеля... вот это рыба...

И глядя на их восторженные лица, Анин понял, что они наконец-то дождались своего и что всё-всё знают, что доброхоты уже донесли и что группа только и жаждала разрядки даже не в этой драке, а всего киносъемочного процесса, назревшего, как фурункул, который грозился лопнуть при первом удобном случае.

Из разбитого носа Милана Арбузова лилась чёрная, как у хряка, кровь. Подбородок у него дрожал, а усики 'карандаш' были разорваны в клочья, и было ясно, что они не настоящие, а пастижные, приклеенные сандарачным лаком.

Но главное заключалось не в этом, а абсолютно в другом: все только и смотрели на Алису, ждали её реакции и сочувствовали Алисе, а не гадкому и скандальному Анину, который хоть и любил горькую правду, но страшно не любил отвечать за неё.

- У тебя на гульфике губная помада, - только-то и сказала Алиса.

У неё были глаза в себе - такие, которые бывают только у любящих жён. С вероятностью пятисот миллионов к одному это имело отношение только к Анину. И он всё понял, словно случилось прозрение: женщин много не бывает, бывает - одна единственная.

Затем Алиса поднялась, швырнула салфетку в тарелку с рыбой и стремительно вышла, сделав то лишнее движение лодыжкой, которое когда-то так восхищало Анина.

И он понял, что развивался и жил, оказывается, не благодаря, а вопреки. Для этого и нужна была ему жена, чтобы подвинуться в профессии. А ведь я скотина, самодовольно подумал он, большущая скотина.

***

- А вода-то холодная! - сказал кто-то хорошо поставленным голосом.

Наступило молчание. Анин понял: чье-то большой лицо, маячащее сверху, с интересом разглядывает его.

Вода, действительно, была холодной. Мрачные водоросли, похожие на волосы, колыхались в ней. Анин представил, что его тело будет колыхаться точно так же, и его передёрнуло. Спасло богато воображение. Да и сам-то он до конца не был уверен, что утопится. Охладить пыл - это да! Это можно! Но хлебать воду сегодня было не его выбором.

Большой человек протянул руку. Анин взобрался на набережную и узнал Симона Арсеньевича.

Мысль о том, что ему сейчас, кажется, заедут в челюсть, позабавила его.

- Спасибо, - пробормотал Анин, отворачиваясь, ему сделалось стыдно: взрослый дядя, как нервный прыщ, полез топиться.

В туфлях хлюпало, брюки тоже намокли, на душе кошки скребли. Хотелось водки и холодца с чесноком. Но ни водки, ни холодца, естественно, не было, а была чёрная мостовая, мёрзлый ветер с Балтики и холодное северное солнце.

- Не за что, - с безразличным видом отозвался Симон Арсеньевич, поглядев на едва голубеющее небо. - Я помню вас по работе 'Письма саундтрековского человека'.

Его нижняя губа абсолютно не шевелилась, и Анин вспомнил, что в театре Вахтангова усиленно практиковали английскую манеру разговора: с неподвижной нижней губой. Английская манера производил на зрителей шокирующее впечатление, и Валерий Жердев всячески поощрял этот приём, а у Симона Арсеньевича он даже стал привычкой в обыденной жизни.

- Я ушёл, - вспомнил Анин о скандале с режиссёром Валерием Жердевым. - Это было ещё до вашего английского проекта.

Жердев хотел драмы, Анин - комедии. Получались качели в виде трагедийно-насмешливая смеси высокого и низменного, которую Жердев почему-то не переваривал, впадая в неистовство. Два раза его вынимали из петли, на третий - Анина попросили уйти с миром. И то, Жердев почему-то бегал за ним по всей Москве и слёзно, на коленях, с воплями и стенаниями просил вернуться 'на роль'. Но Анин экспериментировать уже не желал. На этой почве Валерий Жердев начал заговариваться и подвинулся с английской манерой дикции, хотя его предупреждали о провале затеи, но, как видно, ошибаются не одни продюсеры.

- Да, да, я знаю, - сказал Симон Арсеньевич. - Сцена Елены и Булгакова слишком хороша для простой случайности. Вместо вас потом играл Егор Лыткин. Но...

- Хуже! - обрадовался Анин, не распространяясь о подробностях, хотя уловил в голосе Симона Арсеньевича два мнения: первое, как тонкий намёк на несостоятельность Ильфа и Петрова, второе, как гениальность и неоспоримость предсмертного Булгакова. Приходилось выбирать. Анин предпочёл второе. Не будет же Симон Арсеньевич хамить в такой ситуации?

Естественно, были причины к критике: так испоганить образ Михаила Булгакова мог только абсолютный бездарь. Недаром пьеса не дожила и до половины сезона.

- Вне всякого сомнения, - тут же согласился Симон Арсеньевич. - Ему не хватило вашей энергии, но он и не претендовал на исключительность.

Этим Симон Арсеньевич признавал первородство по цеху и талант Анина.

- Миром правят серости.

- Ну да, их же больше, - согласился Симон Арсеньевич.