Михаил Белозёров – Актёрский роман (страница 18)
- Думаешь? - икнул Юра Горбунов и успокоился.
- Уверен, - подтвердил Митя Борейченков. - Смотри, сколько, - и ещё раз показал на зал.
- И мы такие же? - удивился Юра Горбунов.
- Естественно, - занялся самобичеванием Митя Борейченков, выговаривая каждый звук.
- Я не такой! - отрёкся Юра Горбунов. - Я лучше! Меня Маринка ждёт.
Маринка Яковлева, его жена и примадонна в 'Геликон-опере', души в нём не чаяла, должно быть, поэтому Юра Горбунов был ещё жив.
- Такой же! - со всем пылом души заверил его Митя Борейченков.
- Нет! - простодушно икнул Юра Горбунов.
- Такой же! - задумчиво выпустил облако дыма Митя Борейченков и посмотрел на них, жалких и никчёмных коротышек.
- Можно, я тебя ударю? - жалобно попросил Юра Горбунов.
- Ударь, - наклоняясь, великодушно подставил щеку Митя Борейченков. - Только не больно.
- А у меня аневризма, - вдруг сказал Николай Бараско.
И все уставились на него, как на снежного человека.
- Где? - озадаченно выпрямился Митя Борейченков.
- Здесь, - Бараско постучал себя по лбу.
- Врёшь! - возмутился Юра Горбунов. - Ну, ведь врёшь, сукин сын!
Он словно говорил: ну, я болен, давно и неизлечимо, а ты-то, молодой и красивый; с чего бы вдруг?
- Нет, не вру. Сегодня узнал, - старался глядеть на них честно Бараско, хотя рот у него так и растягивался в ехидной ухмылке, мол, подкузьмил я вас, не ожидали; поэтому обычно ему с первого раза никто не верил, полагая, что он всегда и везде юродствует, даже на мостике боевого корабля, однако, надо было знать Николая Бараско, который до сих пор помнил, кем он был совсем недавно - типичным бомжом, без семьи, без денег, без будущего.
Теперь он навёрстывал упущенное, как петиметр. Последняя жена, актриса 'Современника', похожая на жердь, с пухлыми, гелевыми губами, отсудила у него квартиру в Питере и даже претендовала на самое кровное - гонорары, но с этим у неё ничего не вышло, потому что она никогда не играла с ним ни в одном из фильмов, а хитрый Бараско соответствующим образом оформлял свои договоры, на которых даже стояла её подпись с отказом от претензий. Отныне Николай Бараско снимал квартиру на Валовой и, казалось, в одиночестве был счастлив и даже наслаждался жизнью, пользуясь услугами обычных vip-проституток, не утруждая себя любовью и надеждами. А оно вон как, подумал Анин.
- Не фига себе, - озадачился Митя Борейченков в стиле апарт и озадаченно почесал затылок.
- Так ты же умрёшь?! - неподдельно заволновался Юра Горбунов.
Уж он-то знал, что такое болячки, палаты и капельницы, и думал, что это прилипало только к нему.
- Знаю, - с достоинством ответил Николай Бараско, - может, прямо сейчас, а может, через десять лет.
- И что, ничего нельзя сделать? - ещё пуще заволновался Юра Горбунов.
Он представил, что так же внезапно кончится, хотя жена пичкала его лекарствами, как пичкают антибиотиками рыбу в садке.
- Может, и можно, откуда я знаю! - поскромничал Николай Бараско.
Его актёрское кокетство стало фирменным знаком, с учётом которого делались сценарии, даже партнеров специально подбирали под него - не выше переносицы. И Николаю Бараско, как никому, везло. 'Настало моё время', - говорил он, с оглядкой на жён, ибо не знал, какая из них предаст его раньше, чем опустошит его кошелёк.
- Погоди, тебе, что, ничего не объяснили?! - удивился Юра Горбунов, справедливо полагая, что отечественная медицина никуда не годится, а всё дело в хорошем блате и мздоимстве.
- Может, и объяснили, - вошёл в роль неизлечимо больного Николай Бараско, - только я понял одно: пить нельзя, а волноваться - подавно. Зачем тогда жить?! - и вскинул руку в жесте отчаяния из фильма 'Взволнованный самоубийца'.
И это тоже было кокетством, которое так нравилось зрителю. Его обожали. На него глядели с восторгом - что он ещё выкинет на экране?!
- Ну ты даешь... - снова невпопад сказал Митя Борейченков, - слушай, тебе хорошую бабу нужно, чтобы напряжение сняла.
- Бабу?.. - на мгновение озадачился Николай Бараско и наконец-то стал самим собой, то есть без той киношной мишуры, которая пристала к нему как банный лист. - Не-е-е-е, с бабами у меня обычно сплошная проблема, - поморщился он, должно быть, вспомнив все свои семейные коллизии.
- А хочешь, мы тебе прямо здесь её найдём?! - загорелся Митя Борейченков, и глаза у него наполнились диким восторгом.
Он был известным сводником, рука на этот счёт у него была лёгкая, как у цыганской ворожеи.
- Кого? Проблему? - хихикнул Николая Бараско, на мгновение показав редкие, прокуренные зубы.
- Нет, зачем? Обычную бабу! - засмеялся от души Митя Борейченков, заглядывая в чёрное, московское небо и не находя в нём ничего интересного, кроме жёлтой огромной луны.
- Я уже ни на что не годен... - признался Николай Бараско, поникнув головой.
- В смысле?.. - не глядя на него, насмешливо уточнил Митя Борейченков; морда его при этом выразила полнейшее ехидство.
- В смысле психики, - болезненно поморщился Николай Бараско, понимая, что с актерами откровенным быть нельзя, тут же намотают на ус.
И всем стало ясно, что никакой бабы ему, действительно, не нужно, что он устал душой и телом и рад только развесёлой компании, выпивке и людскому шуму в зале.
- Ерунда! - заверил Митя Борейченков. - Вон какой станок пропадает, - и мечтательно поцокал языком, поглядывая в зал.
- Точно! - обрадовался Юра Горбунов, высматривая кого-то за спиной у Анина. - Я её давно приметил. Фигура у неё шикарная... - Юра Горбунов в восхищении покачал головой, явно забыв о Маринке Яковлевой, которая, кстати, не позволяла ему никаких вольностей насчёт доступных и недоступных женщин, дабы он из-за отсутствия брезгливости не притащил в домашнюю постель какой-нибудь заразу. В студенческие годы он был большим гулякой, мог пить три дня кряду с тремя однокурсницами, по очереди затаскивая их в постель, правда, с годами хватка у него ослабла, а вместо неё на лице у него появилась растерянность, он вдруг стал понимать, что жизнь не такая, какой он хотел бы её видеть до конца своих дней.
Анин сделал усилие, чтобы не оглянуться. Не любил он эту вульгарную мужскую жеребятину, предпочитая думать о женщинах романтично и непредвзято, и составлять собственное мнение.
- Хороша... хороша... - мечтательно произнёс Митя Борейченков, - сам бы взялся, но... женат! А для друга ничего не жалко! - и хлопнул тяжёлой рукой Николая Бараско по плечу.
Николай Бараско кисло сморщился, припомнив всех своих жён, которые сосали из него и сосали и высосали все жизненные силы. Юра Горбунов пошло засмеялся, поняв его сомнения; а Анин подумал, что женщина, которую они приметили, наверное, одна из шлюх, которые обычно попадали на такого рода мероприятия непонятно как.
- Ну вас к чёрту! - Анин катастрофически быстро трезвел. - Дураки! - Развернулся, мотнув широкими плечами, и пошёл искать водку.
Хватит с меня разочарований и смертей, думал он, сколько можно! Я устал. Нужна определённость, а не пьяный трёп. Определённость в моём положении - это та соломинка, которая может спасти, или не спасти, как повезёт. Его потянуло на философствование со всеми обидами, которые сопутствовали жизни, и он припомнил их все, скопом, от школы до нынешнего дня, в котором царствовала Алиса.
- Погоди, я с тобой! - кинулся Митя Борейченков.
Но почему-то так и не нагнал его. Зато проходя мимо бара, Анин увидел себя в зеркале и страшно испугался: лысый, старый, с бульдожьими складками под челюстью. 'Эта фигня, которая смотрит на меня, мне страшно не нравится', - заявил он сам себе. Отражение в зеркале не имело никакого отношения к реальности: Анин всегда казался себе выше, красивее, а главное - мужественнее. Настроение упало ниже плинтуса; напьюсь, обречённо решил Анин, напьюсь.
Его остановило только одно: на другой стороне бара Митя Борейченков во главе троицы убалтывал женщину. Мастером он был по этой части, давил на жалость и слезу, ну и на сознательность, конечно. Однако на этот раз он проделывал это не для себя, а для Николая Бараско. Женщина была яркая, как мак, и безумно походила на Светку Лазареву, которая жила в Ялте, только лицо у неё было ещё более юным, не оформившееся, а ноги, как у Светки, стройные, и такая же осиная талия, и шикарная копна блестящих каштановых волос.
Не может быть, суеверно закрыл глаза Анин, вспомнил то, произошло у них со Светкой; и там, в прошлом, всё было прекрасно и естественно, без фальши и надрыва; такое не забывается. Даже с Бельчонком у них было не так красиво, а с Лазаревой было. Теперь-то я разбираюсь, с превосходством над собой, тем прежним, каким я был, глупым и наивным, подумал Анин. Теперь меня на мякине не проведёшь.
С завтрашнего дня начинаю новую жизнь! - решил он. Брошу пить, займусь делом, какие наши годы? Женщин побоку! Напишу сценарий и поставлю фильм! Заодно и Базлова на вшивость проверю, а уже потом точно повешусь на рояльной струне, всё лучше, чем умереть от алкогольного инфаркта.
К его счастью, когда он снова открыл глаза, ничего не изменилось, и это была по-прежнему она - Котя, как он любовно звал Светлану Лазареву; в детстве у него была кошка по кличке Катерина; и Митя Борейченков в свойственной ему неотразимой манере обольщения, гнул и гнул своё, кивая на Бараско, мол, дюже талантлив, лучше не найти, он и спляшет, и споёт, и денег у него куры не клюют, а щедр - не знаю, как! В общем, покупали, как барышники, разве что в рот не заглядывали. Анину стало почти физически дурно. Он понял, что на его глазах растаптывают то светлое и неповторимое, что он испытывал к Лазаревой.