Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 12)

Для очерков Маленького характерно сочетание публицистического элемента с художественным. Горький писал» что «очерк лежит где-то между исследованием и рассказом». Большинство очерков Маленького ближе к исследованию. Рядом с материалами, посвященными отдельным людям, у Маленького шли очерки о заводах. Например, в очерке «Гибель Шайтанки» показано рождение Первоуральского новотрубного завода. Противопоставляя новый советский Первоуральск старой, дореволюционной Шайтанке, автор подчеркивает прежде всего новые качества людей: их трудовой героизм, чувство локтя, высокую политическую сознательность. В очерке «Короли грызут ногти» также показан рабочий коллектив. Благодаря энергии, талантливости и сметке рабочих борьба за советский никель кончается полной победой.

Откликнулся писатель и на призыв создать историю фабрик и заводов. Маленький взялся написать историю Надеждинского завода. Первые главы были опубликованы сначала в журнале, а в 1936 году в Свердлгизе вышла отдельная книжка.

Очерки и рассказы явились на творческом пути Маленького подступами к созданию цикла повестей «Соседи». Одним из первых в литературе Урала 30-х годов Маленький поднял тему рабочего класса, роста организованности и сплоченности его рядов, роста его политического сознания. Слов нет, задача сложная, и до конца реализовать ее автор не смог, но в решении этой задачи он шел от жизненной правды. Нужно было много ночей просидеть в рабочих бараках, посмотреть, как жили рабочие семьи в почерневших от времени избах, побеседовать со стариками, участниками событий первой русской революции, побывать на металлургических заводах Урала, на мелких предприятиях, вроде пимокатной фабрики в Шадринске, чтобы написать о прошлом рабочего класса, о его трудах, о его жизни и борьбе так правдиво, как написал Маленький в повестях «Смерть Прокопа» и «Вдова».

Написанный в конце жизни роман «Покорители тундры» — наиболее значительное из его произведений. Действие происходит в Заполярье, на строительстве железной дороги.

Там, на Севере, Маленький провел последние годы жизни. Не удалось ему закончить работу над рукописью «Детство Лаврентия» (последняя часть трилогии, посвященной судьбе рабочей семьи) и над повестью о Севере.

Он скончался 26 августа 1947 года.

В памяти остался образ этого неутомимого газетчика. Маленький, коренастый, с белобрысой челкой, выбившейся из-под кепки, в потертой кожанке с блокнотами в карманах, в болотных сапогах — таким он запомнился. И всегда он куда-то спешил.

«ДЕД» С УЛИЦЫ ЧАПАЕВА

Говорят, прежде чем человека узнать, надо с ним пуд соли съесть. Но бывает и так: пуд соли съешь, а человека все-таки до конца не узнаешь. Так вот вышло у меня с Павлом Петровичем Бажовым. Мы с ним работали вместе в одной организации двадцать лет. Часто я бывал у него, и говорили мы, что называется, по душам. Но если бы кто спросил меня, знаю ли я по-настоящему Бажова, я бы, положа руку на сердце, ответил: знаю и не знаю.

Как-то Павел Петрович сравнил Мамина-Сибиряка с полноводной рекой. Говоря о Бажове, я бы добавил: и глубоководной. Это был человек большого сердца и большого ума, широких знаний и огромного житейского опыта. Но прежде всего он был коммунист. Старый и вместе с тем всем своим существом человек нового мира.

Впервые я встретился с Павлом Петровичем зимой 1928 году в Уралогизе — Уральском областном книжном издательстве. Оно помещалось тогда в одноэтажном домике на улице Гоголя. В трех комнатах-клетушках было людно, но по-домашнему уютно. Потрескивали дрова в голландке, стрекотал «Ундервуд», пахло табаком. Когда приходили авторы, сесть было некуда.

Однажды в морозный и ясный уральский день зашел я туда. Редактор мой, грузный мужчина с гривой седых волос, взглянув в окно, пробасил:

— Вон наш дед идет.

Действительно по улице неторопливо шел дед. В шубе, в шапке. Русая окладистая борода с проседью. Настоящий русский мужик. Откуда-нибудь из-под Шадринска или Ирбита, черноземных наших районов. Видимо, селькор, подумал я.

Он вошел в комнату с клубами морозного пара и сразу внес какую-то атмосферу простоты и добродушия.

Я тогда не знал, что «дед» было что-то вроде клички. Впоследствии Павел Петрович вспоминал, когда получил ее: «Сорока лет не было, а уже звали «дедом»… За бороду».

Итак, передо мной стоял среднего роста уже пожилой мужчина. Удивительны были его глаза — серо-голубые, почти прозрачные, с пристальным, цепким взглядом, не без лукавинки, впрочем.

Протянул руку и глуховатым голосом сказал:

— Бажов.

Мне это имя в то время ничего не говорило.

Редактор спросил:

— Вы из командировки, Павел Петрович?

— А как же! Побывал где надо. У меня в Туринске, Байкалове, Манчаже — везде почтовые станции, везде знакомцы… Любопытны эти наши уральские места… Вот по-слушайте-ко, как я по району с ямской старухой ездил.

И Павел Петрович повел рассказ о том, как он путешествовал по деревням, с кем встречался. Рассказ пересыпался острыми шутками, народными поговорками, а «любопытные места» вставали такими, как будто рассказчик прожил в них всю жизнь. Слушали мы как зачарованные. Сначала я думал: какой талантливый селькор, а потом уже ничего не думал, только слушал, слушал, боясь пропустить хоть одно слово.

Вообще вспоминать он любил.

Как-то — мы были тогда уже хорошо знакомы — весенним вечером идем после заседания по Береговой улице. Павел Петрович вспоминает:

— Была такая улица — Косой порядок… Именно «порядок»… На берегу Исети стояло, вероятно, несколько избушек… Вот и вся улица!

Около цирка сворачиваем направо. Впереди громадное кубообразное здание бывшей единоверческой церкви. Белеют ампирные колонны рязановских особняков.

— Рязановых-то я хорошо помню, — говорит Павел Петрович. — Чудили в свое время… Вот ведь была единоверческая церковь[9] в старом Екатеринбурге, да и не одна еще. Под давлением начальства даже такой столп, как Рязанов, качнулся в единоверие. Богачом был и главой старообрядческой общины. И все же пошел на компромисс. Царские чиновники старались по этой части. В Кыштыме, например, управитель завода (заметь, поляк!) ретиво обращал кержаков в единоверие. А у рязановского попа вышла ссора с другим екатеринбургским тузом — Толстиковым. Поп-то что делал? Во время обедни на ектений возглашал: «Мир всем, кроме Яшки Толстикова». Тот терпел, терпел да и выстроил свою церковь. Это на теперешней улице Степана Разина… Были и другие чудаки. Вот помню барыньку одну — генеральшу Тиме. Так эта барынька завела двенадцать собачек и прогуливалась с ними… Ну чем не маминский тип?

Павел Петрович усмехнулся:

— Чертополох!

О «чертополохе» он всегда говорил с саркастической усмешкой. Зато с увлечением рассказывал о «мужицких заводах» на Исети, Нице, Пышме, о старинном ковровом мастерстве «искровщиц», о строителях Екатеринбургского завода, положившего начало городу.

Как-то идя по плотине, он размышлял вслух:

— Прочное сооружение. Долгонько держится. Более двухсот лет миновало. А кто строил? Простой человек, демидовский плотинный мастер Леонтий Злобин… Да и плотинное-то дело исконно русское. Геннин, вон, хвастает своим заграничным. По его словам, выходит, что без немцев на Урале и заводов бы не построили. А вот как дошел он в своей истории заводского устройства до плотинного дела, так и пошли русские наименования: вешняк, вешняный прорез, водяной ларь, ряжи, понурный мост. Ни одного слова немецкого!

Прошли годы. В Уральском государственном университете имени Горького открывалась научная конференция, посвященная двухсотдвадцатипятилетию Екатеринбурга — Свердловска. Вступительное слово произнес Павел Петрович Бажов. Это было одно из его последних и, пожалуй, самых ярких выступлений.

— Историкам надо направить свои поиски в сторону тех творческих исполнителей, которые мало или вовсе не показаны в материалах генералов-строителей, — говорил он.

Сам человек труда, он жалел о том, что так мало осталось сведений о великих делах простых людей — умельцев. «Были знаменитые мастера, да только в запись не попали», — с горечью писал он в одном из сказов.

Свои ранние вещи Павел Петрович любил подписывать псевдонимами. Среди них был один, несколько неожиданный — Колдунков. Он ввел меня в заблуждение, и, когда появилась «Зеленая кобылка», я написал положительную рецензию о «молодом» авторе, вступившем в детскую литературу. Надо мной в издательстве смеялись. Бажов заступился:

— Ну хорошо… Я и в самом деле в детской литературе молодой автор. Константин Васильевич прав.

Спустя некоторое время у меня с Павлом Петровичем возник разговор о происхождении наших уральских фамилий.

— Надо бы этот вопрос осветить пошире, — сказал Бажов. — Тут ведь целая география… Истоки колонизации Урала. Тверитиновы, Олонцевы, Воложанины, Устюжанины… В Сысерти у нас попадаются соликамские фамилии, Пермяковы, например… Пермяков ведь Турчанинов-то вывозил, вот и пошли Пермяковы… А то еще есть у нас Чепуштановы, их называют «береговики». Вот и суди, почему это так. Оказывается, у Даля «чепуштан» — это береговой лес для сплава… А то еще Темировы — фамилия. Понятно, татарского происхождения. По-татарски «темир» — значит железо. Жил, наверное, на заводе какой-нибудь татарин Темирко, вот и пошли от него Темировы. Да вот хотя бы моя фамилия Бажов. Ведь она от слова бажить, то есть предвещать, колдовать…