Михаил Барятинский – Сто дней (страница 14)
– Коля, – прошептала она, – ты нарушаешь этикет, надо целовать воздух над руками, а не сами руки.
– Вот еще! Это пусть тебе генералы с министрами воздух целуют, а мы Пажеских корпусов не заканчивали, этикету не обучены! Ты лучше скажи, из-за чего этот козел так разозлился и потерял контроль над собой?
– Этот чешский хам…
– Польский.
– Почему польский?
– Потому что он поляк. Так что он сказал?
– Он обратился ко мне «мадемуазель».
– Каков наглец! – возмутилась Теглева.
– Ну а ты? – продолжал допытываться Николай.
– Я сказала ему, что он одноглазый г**дон.
– Что-о-о?
– А еще давленая ман**вошка!
Николай так не смеялся никогда в жизни, причем ни в той, ни в другой своей ипостаси. Он хохотал, уткнувшись лицом в Машины колени, а она била его кулачком по спине.
– Колька, гад, ну хватит ржать! Хоть объясни, кто такой этот г**дон?
– Я тебе объясню! Потом! Если ты сама захочешь! – умирал от смеха Николай.
А Богдану Павлу было не до смеха. Сразу же после убийства генерала Сыровы он поспешил в английскую миссию, благо она располагалась неподалеку от гостиницы «Россия» в здании Русско-Азиатского банка на 2-м взвозе. Здесь чехословацкого политика хорошо знали и сразу проводили к Чарльзу Эллиоту. Верховный комиссар и генеральный консул Великобритании в Сибири коротал время за беседой с генералом Ноксом. Оба англичанина невозмутимо уставились на совершенно разобранного и морально и физически, да и внешне, Богдана Павлу.
– Что случилось, господин Павлу? – саркастически усмехнулся Нокс. – В Омске красные?
– Убит генерал Сыровы!
– Что? – Богдану Павлу все-таки удалось вывести обоих джентльменов из равновесия. Далее последовал сбивчивый рассказ о том, что, собственно, произошло в кабинете молодой русской императрицы.
– В заключение, господа, с меня фактически взяли расписку в том, что Сыровы умер от сердечного приступа! Это возмутительно!
– Возмущаться нужно было раньше, – заметил Эллиот, неторопливо обкусывая кончик сигары, – что же, надо отдать должное русским, они неплохо все обставили.
– Значит, Гайда, – задумчиво проговорил Нокс, – да, этот будет есть у нее с руки. Нанять корпус, надо же, неплохо придумано. И главное – легионеры согласятся.
– Господа, но это не главное, – воскликнул Павлу.
– Вот как, – Эллиот закурил сигару, – если убийство командующего Чехословацким корпусом не главное, то что же тогда главное?
– Понимаете, господа, после того как этот Мезенцев убедился, что генерал мертв, императрица на некоторое время отключилась. Была потрясена происшедшим и потеряла способность общаться. Так вот, пока она молчала, со мной говорил этот Мезенцев. Он велел закрыть дверь, сел напротив меня и стал излагать их предложения. Причем все время повторял «мы», объединяя себя с императрицей. И она не мешала!
– Любопытно! – Эллиот аж подался вперед.
– И вот еще что – по его речи, по тому, как он строил фразы, я готов поклясться, что у него за плечами университетское образование. Причем блестящее! Как это возможно, господа?
На вопрос Павлу ответа у обоих джентльменов не было и, наконец, выговорившись, чех (на самом деле словак, но британцам было все равно) покинул английскую миссию.
– И что вы обо всем этом думаете? – пустив колечко дыма, спросил Нокс.
– Думаю, что за господином Мезенцевым стоит понаблюдать. Помните наш разговор о том, кто стоит за этой девчонкой. Не он ли?
Нокса несколько покоробила фамильярность Эллиота в отношении русской императрицы, но он промолчал.
– Кроме того, помните, во время присяги на площади императрица, – Эллиот заметил недовольство Нокса и решил не раздражать аристократа, – подходила к нам?
– Помню.
– Так вот, мне показалось, что он прислушивается к нашему разговору.
– Вы полагаете, он знает английский? Но тогда кто же он?
– Мы ничего не знаем о том, где была и что делала великая княжна с 17 июля до появления в Омске. Все, что мы знаем, мы знаем с ее слов и со слов господина Мезенцева. А это три месяца!
– Немало, – согласился Нокс.
– Вот именно! Именно в этот период к ней могли подвести этого господина.
– Но кто?
– Не знаю. Но очень хочу узнать. Значит, императрица марионетка! Ну-ну, не сердитесь, Нокс. Хорошо, скажем так, императрица находится под влиянием, с этим, надеюсь, вы согласны?
– Согласен.
– Нужно собрать все возможные сведения об этом господине. Я подключу своих людей, а вы попросите своих офицеров пообщаться с русскими из охраны императрицы. Знаете ли, так, по-братски, по-солдатски. Но аккуратно! Будем клевать по зернышку! Главное – не спугнуть.
Заканчивался день 7 ноября 1918 года по Григорианскому календарю. Годовщина октябрьского переворота в Петрограде и третий день царствования императрицы Марии Первой. В помещении радиостанции на втором этаже здания телеграфа на Дворцовой улице в Омске взволнованный подпоручик Зворыкин напряженно следил за работой радиотелеграфиста, передававшего в эфир сообщение особой важности: точка-тире-тире; три точки; точка; два тире. И снова: точка-тире-тире; три точки; точка; два тире. И еще раз так же. «Всем, всем, всем!»
Морзянка срывалась с медной антенны, растянутой на добрые сто саженей вдоль левого берега Оми, и уносилась куда-то далеко на все четыре стороны света. Каждые пятнадцать минут, на русском и на английском (Зворыкин перевел текст Манифеста сам) искра радиотелеграфа пронизывала пространство. Голосовой радиосвязи еще практически не существовало, только искрой. Точки и тире азбуки Морзе складывались в буквы и слова: «Мы, Божией милостию, Самодержица Всероссийская», «решили вступить на Прародительский Престол Российской Империи», «возлагаем Мы на себя бремя Государственной власти», и, наконец, «на подлинном Собственной Ее Императорского Величества рукою подписано». Морзянка невидимыми нитями опутывала земной шар, обрываясь в Москве и Париже, Архангельске и Берлине, Севастополе и Харбине, Владивостоке и Лондоне. И всюду, вне зависимости от времени суток, после перевода сообщения с точек и тире на обычный алфавит, оно ложилось на столы ответственных лиц, в чьих руках находились нити управления государствами.
А виновница всей этой суеты между тем спокойно спала в номере гостиницы «Россия» в Омске и улыбалась во сне.
V
Свердлов молча смотрел на метавшегося по кабинету Ленина и мучительно боролся с зевотой. Последние два дня были тяжелыми – открытие VI чрезвычайного Съезда Советов, затем торжества в связи с годовщиной Октября – парад, демонстрация, выступления на митингах. Домой он добрался только к полуночи и собирался чуть дольше поспать, тем более что в Большой театр нужно было только к 16 часам. Но звонок Ильича вырвал его из объятий Морфея. Впрочем, не только его. За столом в кабинете Ленина сидели и остальные члены бюро ЦК Троцкий и Сталин, а также, видимо специально приглашенный, Дзержинский. Присутствие последнего раздражало больше всего. В свете вопроса, столь взволновавшего Ильича, Свердлов ожидал резких выпадов со стороны Дзержинского в свой адрес на фоне попыток ВЦИК взять под свой контроль деятельность ВЧК.
Ленин остановился возле стола и несколько секунд постоял молча, покачиваясь с пятки на носок.
– Как такое могло случиться, Феликс Эдмундович! – почти выкрикнул он.
– Владимир Ильич, ВЧК здесь совершенно ни при чем, – Дзержинский заметно волновался.
– Как ни при чем?
– Это были люди товарища Свердлова!
– Ну вот, – вскинулся Свердлов, – с больной головы… Голощекин разве не чекист?
– Бросьте ломать комедию, Яков Михайлович, – спокойно возразил Троцкий, – всем отлично известно, что и ЧК, и исполком, и горком в Екатеринбурге – это ваши люди.
– Екатеринбургская ЧК мне вообще не подотчетна, – нервно дернулся Дзержинский, – они докладывают непосредственно товарищу Свердлову. Я был совершенно не в курсе планировавшейся операции!
– Что-то я не помню, товарищи, – Сталин медленно и аккуратно набивал табаком трубку, – чтобы на каком-либо заседании бюро ЦК, Совнаркома или еще где обсуждалась эта «операция», и тем более утверждалась. Как вы это объясните, товарищ Свердлов?
– Я ничего не собираюсь объяснять, – взвился Свердлов, – что вы прикидываетесь дурачками? Мы неоднократно дискутировали эту тему на бюро ЦК и до, и после! Никакого документа не составляли, да, ну и что с того? Мнение-то было единым и общим! Что сейчас-то обсуждать, спустя три месяца после обнародования казни? Или вы, товарищ Сталин, всерьез собирались судить царя? Может быть, еще и судом присяжных?
– К дьяволу присяжных, – Ленин махнул рукой, как будто отбрасывая что-то от себя, – речь не об этом! Как могло получиться, что кто-то спасся? И этот кто-то – дочь Николашки?
– Я не знаю, – ответил Свердлов, – меня там не было. Отчет о казни я вам, Владимир Ильич, показывал. Там точно сказано – скрытно захоронено 11 тел.
– Так ее что, подменили? – удивился Троцкий.
– Никто никого не подменял! – Свердлов вновь вышел из себя.
– Она материализовалась из воздуха, – усмехнулся Сталин. Он терпеть не мог ни Свердлова, ни Троцкого, но сейчас, объединившись с последним (враг моего врага мой друг), получал физическое удовольствие, измываясь над первым.
– Вы хотите сказать, Яков Михайлович, что этот документ, – Ленин ткнул пальцем в бумагу, лежавшую на столе, – этот подлый манифест, мистификация?