Михаил Барятинский – Сто дней (страница 16)
– Да, конечно, – король встал и прошелся по кабинету, а потом вновь подошел к столу и, оперевшись на него сжатыми кулаками, глядя сверху вниз на обоих министров, продолжил: – Только я прошу вас, настоятельно прошу при этом не забывать, что сейчас не семнадцатый год, а эта девочка – моя племянница, дочь моего двоюродного брата, безжалостно убитого большевиками. Кроме того, она племянница короля Дании, внучатая племянница моей матери королевы Александры, которая приходится родной сестрой ее бабушке, и наконец, – король ударил кулаком по столу так, что подскочило пресс-папье, – она правнучка королевы Виктории!
«Как все плохо-то, – подумал Ллойд Джордж, – пол-Европы родственников. И совсем не плебс. Насколько проще было бы с адмиралом – до него королю с его внезапно проснувшейся совестью не было бы никакого дела. А тут…»
Понимая, что с мнением короля придется считаться – все-таки не последний человек в государстве, он спросил:
– Что вы предлагаете, ваше величество?
– Я не предлагаю, я сделаю, – ответил Георг V, – я отправлю ей мои поздравления и наилучшие пожелания.
– Но это же равносильно признанию, – воскликнул Ллойд Джордж.
– Ей не нужно признание. Я не знаю, кто ознакомил мою мать с этим манифестом, но она не только внимательно прочла его, но и показала юристам. Там есть один абзац, – король показал какой, а лорд Бальфур кивнул, соглашаясь.
– Видите ли, Дэвид, в манифесте говорится о юридической несостоятельности отречения царя Николая, и это действительно так, ибо мы знаем, как проходило это отречение.
– Вот именно, – подтвердил король, – законным может быть только добровольное отречение.
– Ну а если отречение юридически ничтожно, то ничтожны и все последовавшие за ним события, заявления, выборы, словом, все.
Ллойд Джордж растерянно переводил взгляд с короля на главу Форин-офиса.
– То есть вы хотите сказать…
– Да, Дэвид, да, как это ни парадоксально, но Российская империя до сих пор существует, а поэтому принцессе Марии, простите, императрице Марии, не нужны ничьи признания. Она просто заняла пустовавший трон. Полагаю, будет правильным, – продолжал лорд Бальфур, – если парламент со своей стороны тоже поздравит юную императрицу и пообещает ей всю возможную помощь в борьбе с большевиками.
– Я бы желал, чтобы помощь была не только обещана, но и оказана.
– Безусловно, ваше величество, я немедленно отправлю соответствующие распоряжения сэру Эллиоту. Было бы неплохо, если бы и военный министр со своей стороны сделал то же в отношении генерала Нокса.
Король с подозрением посмотрел на обоих министров. «Что-то быстро они со всем согласились», – подумал он, но вслух сказал:
– Благодарю вас, джентльмены, за понимание.
После того как министры покинули Букингемский дворец Ллойд Джордж пригласил Бальфура в свой автомобиль.
– Что вы обо всем этом думаете, сэр Артур?
– Король раздражен, но это понятно, ему досталось. У королевы-матери трепетное отношение к родственникам, а свою сестру, вдовствующую русскую императрицу, она очень любит. Она ведь так и не простила его за то решение.
– Я не об этом. Что нам делать с Омском?
– Для начала нужно больше информации. Следует понять, кто там дергает за ниточки, и только тогда что-то предпринимать. Но помочь русским надо – будет ошибкой допускать большевиков за Урал.
– Пожалуй, – Ллойд Джордж задумчиво потер лоб.
– А впрочем, кое-что можно попробовать сделать уже сейчас, – оживился Бальфур.
– Что именно?
– Надо попробовать взять эту девочку под контроль!
– Но, черт возьми, как?
– Сладкая ловушка!
– Сладкая ловушка? Вы хотите подсунуть ей какого-нибудь альфонса?
Бальфур вздохнул – простонародное происхождение иногда просто перло из премьер-министра. Альфонса августейшей особе? Надо же до такого додуматься!
– Нет, подсовывать правнучке королевы Виктории альфонса не стоит, – ответил он, – а вот возможного жениха, да. Тем более, что русские сами поднимут вопрос о замужестве принцессы, ведь империи нужен наследник. А она молода, хороша собой, так что это вполне возможный ход.
– Но это же должен быть наш человек.
– Конечно, причем благородного происхождения.
– Мне кажется, сэр Артур, что вы имеете в виду кого-то конкретного?
– Да! Кажется, молодой лорд Маунтбеттен был влюблен в нее. Он очень сильно переживал при известии о гибели царской семьи. Об этом судачил весь Лондон. Говорят, что в его спальне висит фотография принцессы Марии.
– Даже так?
– Почему бы не посоветовать ему отправиться в Сибирь и не завоевать по-настоящему ее сердце.
– Но ведь, насколько я помню, их матери – родные сестры.
– Да, и это, пожалуй, единственное препятствие. Русская церковь не даст согласия на брак между кузеном и кузиной. Но это, в конце концов и не нужно, достаточно будет, если Мария попадет под его влияние, а он будет следовать нашим указаниям.
– Влюбленные плохо поддаются контролю, сэр Артур. Молодой лорд может оскорбиться.
– Я думаю, что сэру Эллиоту хватит ума действовать так, чтобы молодой лорд даже не понял, что им манипулируют.
– Что же, давайте попробуем. В любом случае мы ничего не теряем. Надо найти его и сообщить, что принцесса Мария жива. Я думаю, что он сам предпримет нужные нам шаги. Ну а мы поможем ему.
Оставшиеся пару минут до Кинг-Чарльз-стрит оба министра больше не разговаривали, пребывая в задумчивости и поглядывая из автомобиля на утренний Лондон.
В Омске же давно миновал полдень. С утра Маша отстояла утреню в Воскресенском соборе, чем была очень довольна. После завтрака она пообщалась с полковником Волковым, явившимся в гостиницу за распоряжениями, а затем закрылась в своем кабинете с Николаем, предусмотрительно выставив у дверей пост в лице Александры Александровны Теглевой. Та могла поклясться, что Маша и Николай не занимаются каким-нибудь непотребством, а что-то обсуждают – из-за двери слышались голоса. О чем идет речь, она разобрать не могла, но отдельные слова типа «кабинет министров» и «политическая программа» не оставляли сомнений о теме разговора. И вновь Теглева убеждалась в том, что Николай не тот человек, за которого себя выдает. От осознания этого факта у Александры Александровны разболелась голова, так как это входило в полное противоречие с тем, что Николай был безусловно братом Кати. Няне царских детей, проведшей 17 лет при императорском дворе, не составило большого труда «расколоть» деревенскую простушку от макушки до пяток и выведать у нее все о брате, включая и сведения о том, что Николай, например, никогда раньше не играл на гитаре. Лишь в одном случае Катя замыкалась, когда речь заходила о взаимоотношениях Маши и Николая. На все вопросы о возможном венчании (Александра Александровна не допускала даже мысли о том, что ее Маша может состоять в интимных отношениях с мужчиной вне брака) Катя отвечала неизменное: «Спросите у Марии Николаевны». Впрочем, ее молчание только подтверждало тот факт, что венчание все-таки было. И это только добавляло моральных мучений Александре Александровне, искренне не понимавшей, как царская дочь, внучка императоров и королей, сделала своим избранником простого мужика. Тот факт, что задолго до нее точно так же поступила дочь Петра Первого, да и сам Петр Первый, не постеснявшийся сделать русской императрицей чухонскую девку, взятую из-под солдатской телеги, мало ее утешал. Ну а очевидное раздвоение личности Николая вообще лишало ее сна. Раздавшиеся совсем рядом за дверью голоса вывели Александру Александровну из тяжких раздумий.
– Ну все, Коля, пусти, хватит!
– Нет, я еще за ушком поцелую!
– Да пусти же охальник, я… – фраза прервалась.
Потом последовали пара минут тишины, а затем вновь послышался Машин голос.
– Хватит, Коленька, ну пожалуйста, а то мы так никогда не остановимся…
«Да что он, лапает ее там, что ли? – возмутилась Теглева. – Мужлан, как есть мужлан!
Дверь распахнулась, выпуская довольного Николая, которого Александра Александровна встретила сердито-презрительным взглядом, и не менее довольную Машу, которая тут же чмокнула Теглеву в щеку со словами:
– Вы, Шурочка, наш ангел-хранитель!
Теглева возмущенно дернула плечами, но ничего не сказала.
Тем временем в городе в районе крепости начиналась суета. Досужий наблюдатель отметил скопление множества транспортных средств – от экипажей, на которых еще можно было передвигаться по не слишком заснеженным улицам, до различных повозок и извозчичьих санок. Собралась и довольно большая толпа народа, причем в основном женщины из благородных. Из тюрьмы выпускали арестованных в ночь на 4 ноября. Слышались радостные возгласы и женский плач.
Анатолий Пепеляев радостно вскрикнул, увидев в группе освобожденных своего брата. Они обнялись.
– Плохо выглядишь, – вздохнул Анатолий.
– Тюрьма не курорт, даже на четыре дня. Что произошло? Надзиратели отмалчивались, мы там сидели в полном неведении. Свершилось?
– Да, Витя, сегодня четвертый день царствования императрицы Марии Первой. Вот, манифест, – Анатолий протянул брату газету.
Виктор жадно схватил газету и быстро пробежал глазами текст манифеста.
– Сильно, – он помотал головой, – значит, мы все это время продолжали жить в Российской империи?
– То есть? – не понял Анатолий.
– Да вот же то место, где говорится о юридической ничтожности отречения Николая Второго. Если так, то юридически несостоятельно и все то, что было потом – все постановления, решения, законы, выборы. Все. Юридический вакуум, начиная с февраля семнадцатого и до сего дня. Зачем понадобилось нас арестовывать?