Михаил Анчаров – Дорога через хаос (страница 12)

– А я говорю – нету!

– Вот что, не дури, – сказал Асташенков и оглядывается. – А Петька твой где, красный партизан?

«И тут до меня, Петька, дошло…»

– Великий Мани, значит? Манихейцы? Сильно нужно?.. И брат журналист… И бабу привел… Не иначе Петьку, бабника, охмурять… Тане «Зингер» принес…

А за дверью глухо. Таня притихла как мышь и не дышит.

– Таня ни при чем, – сказал Асташенков. – Это дело отдельное.

– А нету Петьки, – говорю, – на бирже воюет.

Они засмеялись облегченно – сначала Маркиза, потом Асташенков. Смекнул, что работы нет, тоже заулыбался.

– С кем воюет-то? – спрашивает.

– Похоже, что с вами, – говорю. – С тобой, Асташенков, и с тобой, красавица.

– Нет… – сказала Маркиза. – Мы невоюющие…

– Верно… – сказал дед. – Вы гнездящиеся.

Смех медленно умолкал, и улыбки деревенели.

Начиналась обыкновенная злоба, но они еще удерживались.

– Ладно, старик, – сказала Маркиза. – Не говори пустяков. У нас есть книжка, перед которой и ты не устоишь. Мы меняться пришли.

– Да нет у меня манихейцев, нету!

Она развернула книгу, перед которой у деда дрогнули колени. «Родословная дворян Непрядвиных». Издания 1914 года. Вот какая это была книга. А на Иване-четвертом, бандите, – непрядвинская кровь. Голубая.

Голубой переплет твердой бумаги с якобы рваными краями, а внутри желтоватая твердая бумага, тоже лохматая, как бы старинная, с четким шрифтом и фотографиями с масляных портретов, под папиросной бумагой, никем не искуренной.

И замелькали выписки из летописей начала тысячелетия и высочайшие указы о продвижении по службе и наградах в конце тысячелетия. А в конце – приложения из домашних записей, почитавшиеся важнейшими. Последним был портрет – не картина, а фотография Василь Антоновича в звездах, и было сказано, что он славен коллекцией резной кости и редкими книгами по философии и метафизике. При всем расположении к деду никогда бы Василь Антоныч такую книгу деду бы не вручил. Потому что рядом с петровскими, екатерининскими и николаевскими алмазами и чинами самодельный философ-офеня был старьевщик.

– Да… – сказал дед не притрагиваясь, а только глядя, как Маркиза ловко щелкает картонными листами, будто козырями в тягостной колоде, и бормочет оглавление. – Перед такой книгой мне не устоять… Но нет у меня манихейцев.

– Так возьми же ее и дай нам, что просим! – крикнула Маркиза и швырнула деду книгу.

Книга ударилась корешком и рассыпалась. Дед встал на колени.

– Нет у меня того Мани и манихейцев, – сказал он.

И дед… Господи!.. Стал ползать на коленях, собирая твердые тетрадки родословной рода Непрядвиных, в камзолах, фраках, мундирах и алмазных звездах, и на первой странице была выписка о словутном певце Митусе, волхве, о котором догадка была, что он великое «Слово о полку Игореве» сотворил.

Старческая высота ползала в грязи талых следов, а на нее сверху смотрела низость, чистенькая, как кокарда.

– Пойдем, – сказал Асташенков и взял Маркизу под локоть.

– Книгу забыла, – сказал дед и отодвинул на чистое место родословную книгу.

– Да кому она нужна! – сказала Маркиза. – Оставь себе, старый хрыч!.. В ней – все, что осталось от дома!

Шагнула к дверям, поскользнулась на кучерском длинном плевке, передернулась мучительно и – вытерла ботиночек о родословную.

– Убью! – крикнул дед таким голосом, что они отшатнулись. – Низменная стерва!.. Вон!.. Не то Пустырь кликну!..

Дед подвернул нижнюю губу, и Маркиза заткнула уши, чтобы не слышать разбойного свиста Пустыря.

Маркиза пятилась к дверям. Простучали ботинки по крыльцу. Потом пролетка взвизгнула рессорами, и все четверо – лошадь, кучер, Асташенков и Маркиза – рванули вскачь, расплескивая серое наводнение окраины.

«– Дед, что же это было? – спрашиваю.

– Красавица, – задумчиво сказал дед. – Ошибался я насчет Маркизы. Есть в ней тайна.

– Какая, дед?

– Тайна низменности.

– Дед, а почему ты не дал им этого Мани?

– Незачем… Они и так хороши, – сказал дед. – Манихейство в малой шкапе… Вот ключи… Прочти.

И я прочел таинственные рассуждения Мани, неведомо на чем основанные.

– Мани был истинный маг, однако был погублен персидскими магами, поддельными, – объяснил дед. – И с него с живого содрали кожу. Сей Мани замечателен тем, что он один из всех, о ком я знаю, – двойной дуалист. Обыкновенно говорят, что есть две сущности – плоть и дух, а добро и зло – это есть их признаки. А Мани сказал, что точно плоть и дух – это две сущности. А зло и добро – вообще миры, навеки разные… Разные вселенные, Петька… Нет, ты понимаешь, парень, какое наиграндиозное предположение? Две вселенные существуют рядом, и в каждой две сущности – дух и тело…

– Да… – говорю. – А как у него насчет единой причины для двух миров?

– С этим у него все в порядке, – сказал дед. – Он считает, что ее нет.

Поразили меня эти два мира, извечно пересекающиеся.

– Значит, ты думаешь, что Асташенков и Маркиза свое происхождение ищут? Из другой вселенной?

– Ну что ты? – сказал дед. – Дело, видно, у них вполне земное… Но что-то их обоих в этой книге свербило… Там написано, что поскольку природа добра истинна и едина, то зло из добра не вытекает, а значит, они есть отдельные свойства. И значит, они происходят из отдельных миров… И это есть главная мысль Мани, смущающая своей определенностью и внезапностью суждения… Знаешь, Петька, приглядывайся к пустякам… Бывает, пустяк – окошко, оттуда ледяной ветер потянул, и, хотя видно откуда, не веришь догадке.

– Да-а… – говорю.

– Вот так-то… Золото предлагали, – сказал дед.

– Врешь!

– Считай за счастье, что ты офенским шкапам хранитель, – сказал дед, – ибо в них вопросы, а не ответы… Карл Маркс сказал: нельзя выкидывать старые ответы вместе с вопросами, которые их породили. Решения устарели, а проблемы не делись никуда.

…Черт! Из ума нейдет – что им на самом деле было надо? Вот проблема и вопрос…

И так, нахлебавшись жизни и смерти, сел я снова за те старые книги, чтобы продолжить дело поисков новых ответов на старые вопросы. Потому что стареют лишь ответы, а вопросы не девались никуда.

А Таня теперь шьет, шьет, шьет – забыться хочет.

Ну ладно.

Жажда жить… Наводнение, наводнение…

Наводнение как наваждение, и жажда жить».

А потом уж лето было томное и жара без дождя. И вдруг – ливень…

Одна тысяча девятьсот двадцать третий год. Нэп вовсе в рост пошел. У Асташенкова ткацкая фабрика и ресторан.

«Зингер» стучит, Таня свою надежду шьет.

А гром гремит, небо пламенем и тьмой содрогается, будто в Крыму землетрясение, а от Черного моря на нас круги летят.

И тут бабушка сказала:

– Что-то мне неймется… Будто кличет кто.

Глядь-поглядь – нет никого, а дождь кончился.

Был давний сапожник Яков Бёме, и в сочинении «Аврора» он сказал: «Гнев – это мрак, любовь – это свет. И тот станет богом, кто в это уверует, потому что начало всякого желания есть образ».

Пошла бабушка на рынок, на Преображенский, городскую мантилью на деревенскую картошку менять. Сменяла. Ей в корзину мерку насыпали, шацкая картошка, крепенькая, чистая. Женщина темноволосая прикрыла ее капустным листом, бабушке корзинку отдала.

– Не пожалеете, что взяли, – сказала она. – Последнее отдаю.