Михаил Анчаров – Дорога через хаос (страница 11)

– Я не молчу. Я семечки лузгаю».

Потом семечки эти Зотову боком вышли, когда ребеночек в родильном доме замерз.

Были роддому дрова выписаны, да по дороге к роддому и сплыли. Двое с наганами подошли, возчика кокнули, а дрова увезли.

Возчика нашли, сани нашли, даже лошадь нашли, что удивительно, а дрова немеченые, как узнать, откуда у Асташенкова дрова взялись? «Купил, – говорит, – у каких-то двоих, имею право, согласно новому закону, – предприимчивость поощряется». Не докажешь.

Пришел Зотов в родильный дом и молчит.

– Поговори, Петя, со мною, – просит Таня, – а то только желваки катаешь.

А он не то что говорить, дышать не может. Вытащил семечки, лузгает, а лузгу – в кулак.

– Вот какое наше дело, – говорит Таня. – Сыночка назвать не успели… Приходим неименитые, уходим безымянные… А как Асташенковы поживают, Петя? Не оскудела русская земля Асташенковыми, Петя? Тепло ли им от моих дров?.. Что же ты молчишь, военный герой? Ты ведь никак победитель? Скажи что-нибудь, если сердце твое не каменное. Или нет его у тебя, а только семечки на уме?

И отвернулась к белой стене.

– Таня…

– Уходите, отец, – говорит старушка. – Иначе будете вдовцом… Звери бесчувственные… Семечки – подумать только!

Он ушел.

А когда привез жену из родильного дома, Таня на Зотова смотреть не может. Долго не могла. Пока от бабушки не дозналась насчет бесчувственных семечек.

– Ошиблась ты, Таня, не бесчувственный он. Ему доктор велел курить бросить, когда из родильного приедете, ради здоровья сына и твоего, Таня. Ему и так-то бросить невмоготу, а в горе как? Для мужика табак пуще хлеба.

– Значит, он потому семечки-то?

Бабушка ей руку на голову положила.

– А теперь поплачь, – говорит. – У тебя мужик живой и первый сын. У других-то – сама знаешь. Вон мои детки – все побиты.

Таня стала плакать и оттого выжила.

…Потом Зотов Петр-первый много причин узнал – и всемирных, и российских, и московских, и личных, из-за которых и Гражданскую одолели, и голод немыслимый, и выжили, и древо жизни опять вверх потянулось и стало одолевать смерть. И он согласен, что причины эти были правильные и важные, но и он сам для себя главную причину узнал.

А главная причина – вера, что работа – это и есть свобода.

Вот тайна, которую знают Зотовы.

Наводнение, наводнение.

Дома серые, как на фотографии из газеты, и деревья, и снег между ними, и галки на заборах, и вода плывет между галками и заборами, и все-таки – весна, и мокрый воздух, и жажда жить. 1922 год.

…Пролетка подъехала, галки кричат, талая вода на крыльцо заплескивает.

Вошли, поздоровались. Кучер сверток втащил – видать, тяжелый. Из оберточной бумаги наборная ручка торчит. На стол поставил. Маркиза на табуретку села.

Началась четвертая Маркиза еще в пятнадцатом году, в германскую, когда у Асташенкова уже ткацкая фабрика была в компании.

Перед воротами всегда шарманка играла, когда рабочие домой шли, – Асташенков нанимал.

И были две подруги – последнего класса гимназистки, девки на выданье, когда мимо музыки шли – останавливались. Одна подруга как услышит шарманку, так по-французски поет да иногда и танцует – чтоб люди видели. А другая стоит и смотрит молча, только переминается ботинками, затянутыми высокой шнуровкой.

Однажды Асташенков проезжал. Пролетку остановил и смотрел, как одна подружка танцевала и смеялась, потом перестала. И Асташенков поманил ее к себе. Но она показала ему язык и ушла, пальцами пощелкивая. И дальше про нее писано не будет. А другая осталась. И смотрела на него. Асташенков оглянулся и увидел: красавица. Он очнулся, нахмурился и ей кивнул. Она подошла и спокойно так поставила на подножку ногу в тугом высоком ботинке. И – пропал Асташенков. Первый раз пропал. У него их три было, маркизы, эта – четвертая.

Потому что эта Маркиза уж больно хороша была, из гимназисток, развратная красавица.

Лицо было круглое, но прочное, не кисель. Нос короткий, рот – вырезной. Глаза большие и прямо на тебя смотрят. В ушах – сережки-капельки, или золотые, или камешком. Потом стала длинные носить, кистями в искорку. Ее хоть в полушубок обряди, хоть в бальное, хоть в монашеское – все одно будто голая.

В любой женщине есть большая или малая, но все же загадка. А у этой Маркизы – никакой. Тем и страшна была – каждый мужчина в азарт входил ей душу зажечь, да и сам зажигался. На том и горели.

– Пропал Асташенков, – ржали на Пустыре.

А потом революция – одна и другая, потом Гражданская, потом голод, потом продразверстка, потом нэп, каждый год как жизнь и как смерть, и вот уж Асташенков вернулся и вновь богат и возможен, и всех маркиз как ветром сдуло, а с четвертой они опять встретились, как с судьбой.

– Разверни, – сказал Асташенков кучеру. Тот со свертка бумагу ободрал, не жалея, а там деревянный футляр, коричневый, лаковый.

– Невестку позови, – сказал Асташенков. – Подарок ей.

– Таня, выйди. Тебе гостинец, – окликнул дед.

Таня вышла, увидела футляр и ахнула. Асташенков футляр отстегнул – швейная машинка «Зингер», черная, и буквы золотые.

– Слыхал я, ты портниха… Паша Котельникова говорила, царство ей небесное. Бери инструмент.

– Погоди… – сказал дед. – Как понять?

– Бери, – сказал Асташенков Тане. – Сейчас твоя работа пойдет. И заработки, и клиенты приличные. – И кучеру: – Иди прочь, надымил. Пролетку бы не угнали.

Кучер плюнул длинно на цигарку, кинул на пол и вышел.

– Вот хамье, – сказал Асташенков. – Ну что обмерла? Уноси.

– Погоди, Таня… – сказал дед. – Ну а чего ж ты хочешь за дорогой подарок, товарищ хозяин? Денег у нас нет.

– Работой расплатится, – сказал Асташенков. – Жене пошьет, племянницам. Маркизе вот, если попросит.

В том году будто полегчало. Конечно, барыги с цепи сорвались, но и по-старому было нельзя.

– Моды я принесу, – заверила Маркиза. – За это плата отдельная.

Не поверил дед ни одному слову и все ждет.

– А почему Таню выбрал? Портних не стало?

– Почему, почему… – сказала Таня и в машинку вцепилась. – Мама им рассказала, как я могу шить.

– Ну?.. – говорит Асташенков. – Чего непонятного-то? И к тебе дело есть, Зотов. Мне в библиотеку чего интересного достанешь – неси, понадобится…

Ну вот, проясняется.

– Мне и сейчас одна нужна.

– Какая же? Иди, Таня…

Таня футляром накрыла машинку, чудо сияющее, и унесла прочь, как перышко: своя ноша не тянет.

– А нужно мне – Мани, манихейцы, – сказал Асташенков. – В русском издании.

– Что это тебя на философию кинуло? Или на ересь? – спросил дед.

– Да не меня, – сказал Асташенков. – У нее брат журналист. Ему для работы. – И кивнул на Маркизу.

«И веришь, Петька, накатил на меня каприз, как на беременную бабу. Чую – нельзя давать. Почему? Не знаю. Но говорю: „Нет у меня“».

– Ладно врать. Не жидись. Я всех букинистов обошел, Миронов сказал: у тебя есть.

А Миронов любую книгу помнил, если мелькнула. Знаток наивысший у букинистов.

– Господи! – сказал дед. – Шуму-то! И книга не старинного издания. Адвокаты читали да зубные врачи.

– Да вот видишь, понадобилась ее брату. А у тебя есть.

– Нет, Миронов великий знаток, а и он не Бог.

– При чем тут Бог? – сказала Маркиза. – Назовите цену. У вас же она есть!