Михаил Ахметов – Замок Франца Кафки и его окончание (страница 5)

Ответ был «нет», и его К. расслышал, не вставая из-за столика. «Ни завтра, ни в любое другое время», – добавили по телефону. «Сам позвоню», – сказал К., поднимаясь. До сих пор, если не считать случая с крестьянином возле их столика, никто не обращал особого внимания на К. и его помощников, но последнее его замечание привлекло внимание всех, кто был в буфете. Толпа народа окружила К., и хотя хозяин постоялого двора старался оттеснить собравшихся от телефона, они все сгрудились полукругом возле К. Большинство из них придерживалось мнения, что К., вообще, не получит никакого ответа. Ему пришлось попросить их замолчать, добавив, что их мнения его совсем не интересуют. Из трубки шло какое-то гудение, подобно которому К. никогда прежде не приходилось слышать по телефону. Это был словно гул бесчисленных детских голосов – не то чтобы даже гул, скорее, пение, очень-очень далёкое, – но этот звук, как ни странно, складывался в один высокий голос, ударяющий в ухо так, точно пытаясь проникнуть дальше, чем просто в человеческий слух. К. слышал его, но ничего не говорил; он опёрся левой рукой на телефонную стойку и слушал, слушал…

Он не знал, сколько времени он так простоял там, но неожиданно хозяин дёрнул его за пальто и сказал, что кто-то прибыл к К. с сообщением. «Уйди прочь!» – сердито крикнул К., возможно, даже в телефон, потому что в этот момент на другом конце провода кто-то ответил, и состоялся следующий разговор. «Говорит Освальд – кто на проводе?» – спросил говорящий строгим, надменным голосом, в котором, правда, слышался небольшой дефект речи, который, как показалось К., он пытался компенсировать нарочитой строгостью. К. заколебался, называть ли ему своё имя или нет; сейчас он был бессилен перед телефоном, собеседник мог сделать с ним что угодно: накричать на него, бросить трубку. Если бы это случилось, то К. лишил бы себя возможности чего-то добиться, того, что могло бы быть для него весьма важным. Нерешительность К. вызвала у говорившего нетерпение. «Кто на проводе?» – повторил он и добавил: «Мне бы очень хотелось, чтобы вы не загружали так телефонную линию. Нам уже звонили от вас всего минуту назад». Не обратив внимания на это замечание, К. вдруг решился и объявил: «Говорит помощник землемера». – «Какой помощник? Какой землемер?» К. вспомнил вчерашний разговор. – «Спросите Фрица», – коротко сказал он. К его удивлению это сработало. Но больше всего он подивился организованности чиновников там, наверху, ведь ответ был: «Да, да, я знаю. Вечно этот землемер! Да, да, и что ещё? Какой помощник?» – «Йозеф», – сказал К. Он был слегка смущён тем, как местные жители перешёптывались за его спиной; очевидно, им не понравилось, что он назвался чужим именем. Но К. некогда было об этом беспокоиться, потому что разговор поглощал всё его внимание. «Йозеф?» – переспросили его. «Нет, помощников зовут…, – тут проскочила пауза, говоривший с кем-то консультировался, – их зовут Артур и Иеремия». – «Это новые помощники», – сказал К. «Нет, это старые». – «Это всё новые помощники, а я старый, я прибыл позже землемера, и попал сюда только сегодня». – «Нет!» – ответил говоривший, уже повышая голос. «Но тогда кто я?» – спросил К., напротив сохраняя спокойствие. И после паузы тот же голос, с тем же дефектом речи, но прозвучавший на тон ниже, и внушающий больше уважения, согласился: «Ты старый помощник».

К. прислушивался к изменившемуся звуку этого голоса и чуть было не пропустил следующий вопрос: «Что тебе нужно?» Ему захотелось бросить трубку, не дожидаясь продолжения разговора. Но он был вынужден говорить: «Когда мой начальник может придти в Замок?» – «Никогда», – последовал ответ. «Хорошо», – сказал К. и повесил трубку.

Крестьяне напиравшие на него сзади приблизились уже почти вплотную, и его помощники, украдкой поглядывая на К., старательно их сдерживали. Однако, похоже, что делали они это лишь для вида, а местные, довольные результатом разговора, понемногу сами разошлись. Затем сзади в толпу врезался человек, разделив её надвое, поклонился К. и подал ему письмо. Держа письмо в руке, К. глядел на посланника, который вдруг показался ему важнее самого послания. Он был очень похож на его помощников: такой же стройный как они, одетый в облегающую одежду, ловкий и проворный, но он был совсем другим. Вот его бы К. с удовольствием взял к себе в помощники! Посланник немного напомнил ему женщину с ребёнком, которую он недавно видел в доме кожевника Лаземана. Одежда его была почти белой, но похоже, сделана была не из шёлка, а из обычной ткани для зимы, но выглядела изысканно, как шёлковый костюм, что надевают для торжественных случаев. Лицо у него было ясное и открытое, с огромными глазами. Его улыбка была необыкновенно доброй и согревающей, и хотя он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эту улыбку, ему это не удалось. «Кто ты?» – спросил К. «Меня зовут Варнава, – ответил тот, – я посыльный». Его губы двигались мужественно и в то же время нежно, когда он говорил. «Ну и как вам здесь нравится?» – спросил К., указывая на крестьян, которые всё ещё не отошли от него в сторону. Они смотрели на К. своими уродливыми лицами – их черепа выглядели так, будто их колотили чем-то тяжёлым сверху, и от этого они расплющились, а черты их лиц исказились от боли от этого битья – они тупо смотрели на него, разинув рты с вывернутыми губами, и в то же время не видели его, потому что иногда их взгляд блуждал, надолго задерживаясь на каком-нибудь обычном предмете, прежде чем снова вернуться к К. Он показал на своих помощников, которые стояли вместе, прижавшись щеками друг к другу и одинаково улыбались – и трудно было сказать, смиренной или заносчивой улыбкой. Он указал на всех этих людей, как бы представляя Варнаве свиту, навязанную ему особыми обстоятельствами, и ожидая – что подразумевало близость между ним и Варнавой (это сейчас было важно для К.), что Варнава сразу заметит разницу между ним и ними. Но Варнава не откликнулся на его призыв – хотя, как легко можно было заметить, с видом полнейшей невинности – и пропустил его мимо ушей, словно вышколенный слуга, слышащий, только те слова господина, что связаны лишь с его прямыми обязанностями. Он просто поглядел в те стороны, какие требовал вопрос К., поздоровался взмахом руки со знакомыми крестьянами, и обменялся парой слов с помощниками, и всё это получилось у него легко и как бы само собой, хотя он и был на них совсем непохожим. К., разочарованный этим, но не сломленный, вернулся к письму, которое держал в руке, и распечатал его. В письме говорилось следующее: «Уважаемый господин, как Вам известно, Вы приняты на графскую службу. Вашим непосредственным начальником является староста, который как глава общины, сообщит Вам все дальнейшие подробности, касающиеся Вашей работы и Вашего вознаграждения, и которому Вы должны будете подчиняться. Тем не менее, я сам буду также присматривать за Вашей деятельностью. Варнава, посыльный, что доставил это письмо, будет время от времени встречаться с Вами, узнавать Ваши нужды и сообщать о них мне. Вы увидите, что я всегда готов угодить Вам, насколько это возможно. Я всегда стремлюсь к тому, чтобы мои работники были довольны». Сама подпись была неразборчива, но за ней шли слова: «Начальник канцелярии». «Подожди немного!» – торопливо сказал К. Варнаве, который ему поклонился, и подозвал хозяина, чтобы тот отвёл его в отдельную комнату, сказав ему, что он хочет побыть в одиночестве, чтобы изучить письмо во всех подробностях. При этом он вспомнил, что, хотя Варнава ему и понравился, но он был всего лишь посыльным, и заказал ему пива. К. остановился посмотреть, как тот это воспримет; но Варнава остался явно доволен и сразу же всё выпил. Сам К. отправился дальше в сопровождении хозяина. Но тот смог отвести К. лишь маленькую комнатку на чердаке постоялого двора, да и то, это вызвало затруднения, поскольку там раньше спали двое служанок и их пришлось оттуда форменным образом выгонять. Но кроме того, что выпроводили служанок, больше ничего не было сделано, и в остальном комната выглядела так, как будто ничего и не изменилась: на единственной кровати не было постельного белья, а были лишь пара подушек и одеяло, оставленные в том же виде, в каком они были после прошлой ночи; на стенах висело несколько картинок со святыми и фотографии солдат. Комнату даже не проветрили как следует; очевидно, надеялись, что новый гость не задержится здесь надолго, и не сделали ничего, чтобы его удержать. Но К. не обратил на это внимания; он завернулся в одеяло и принялся перечитывать письмо при свете свечки.

На бумаге не всё было так гладко, как сначала показалось К.; были отрывки, где к нему обращались как к свободному человеку, чьи права признавались, например, во вступительном приветствии и в части посвященной его требованиям.

Но с другой стороны, в письме были и места, где к нему открыто или косвенно обращались как к простому сотруднику, вряд ли достойному даже внимания со стороны руководителя канцелярии, который, очевидно, полагал, что должен приложить усилия, чтобы «присматривать за ним», в то время как его настоящим начальником, которому он фактически «должен будет подчиняться», был только деревенский староста, а его единственным коллегой, возможно, станет лишь сельский полицейский. Эти противоречия, безусловно, были настолько вопиющими, что, должно быть, были сделаны намеренно. Учитывая, что письмо исходило от столь авторитетного лица, К. даже не допускал безрассудной мысли о том, что в нём могла укрыться какая-либо двусмысленность. Вместо этого он скорее увидел, что ему предлагается выбор: возможность поступить так, как ему нравится, с предложениями этого письма и решить, хочет ли он быть деревенским работником, который, казалось бы, имеет связь с Замком, но это связь лишь кажущаяся, или же он мог стать сотрудником, условия работы которого на самом деле полностью определяются посланием, принесённым Варнавой. К. не колебался в выборе ни мгновения, да он и не стал бы колебаться, даже не получив здесь ещё жизненного опыта. Только работая в Деревне, как можно дальше от господ в Замке, он мог хоть чего-то добиться от самого Замка. Тогда деревенские жители, которые сейчас смотрят на него с таким подозрением, начнут понемногу общаться с ним, как только он станет, если не их закадычным другом, но по крайней мере, одним из них, неотличимым, скажем, от Герстекера или Лаземана, – а это должно произойти очень скоро, от этого зависит всё, – и тогда, он был уверен, перед ним откроются все двери, которые остались бы закрыты для него навсегда, и не только закрыты, но и даже невидимы, если бы он зависел только от благосклонности господ наверху. Конечно, всегда существовала опасность, и в письме она была в достаточной степени подчёркнута, даже, можно сказать, представлена с некоторым удовольствием, как будто без неё было обойтись. Дело было в том, что он трактовался здесь подневольным человеком. «Служба», «начальник», «работа», «условия оплаты», «ответственный», «рабочие»: письмо было переполнено подобными определениями, и даже когда говорилось что-то другое, более личное, то и оно было написано с этой же точки зрения. Так что, если К. хочет здесь работать, он может приступать немедленно, но в таком случае, он должен делать это со всей серьёзностью, не оглядываясь ни на что другое. К. понимал, что никто не будет здесь принуждать его силой, этого он боялся меньше всего здесь, но он опасался, что его будет подтачивать удручающее окружение, он боялся привыкнуть к разочарованиям, он боялся незаметного влияния каждого мгновения, – но он должен бороться с этой опасностью. В письме ведь не умалчивалось о том, что если возникнут какие-либо разногласия, то только по неосторожности К., – правда, об этом говорилось деликатно, вскользь, и только неспокойная совесть К. (неспокойная, а не отягощённая виной) могла заметить это в трёх словах «как вам известно», подразумевавших, что он поступил на службу в Замок. К. сам подал прошение о приёме на службу и теперь знал, как теперь это устанавливалось в письме, что он принят на службу к графу.