Михаил Ахметов – Драконы моря (страница 13)

Но в этот раз предсказание Крока не сбылось. Им дали еды и питья, и лекарь осмотрел их раны; и тогда они поняли, что теперь они станут рабами. Некоторые из них решили, что это всё же предпочтительней смерти, тогда как другие сомневались, не окажется ли это ещё более худшей участью. Чужеземный вождь привёл на берег рабов со своего корабля, дабы они могли расспросить викингов. Казалось, что они были из разных стран, и они обращались к ним на своих непонятных бормочущих наречиях, но никто из них не говорил на языке, что могли бы понять пленники. Чужеземцы оставались на берегу ещё несколько дней, приводя в порядок свой разбитый корабль.

Многие гребцы с этого корабля лишились жизни, когда Берси протаранил его, поэтому взятым в плен викингам пришлось усесться на их места, проклиная его изобретательность. Но гребля была для них привычным занятием, поэтому работа сперва не показалась им слишком трудной, к тому же теперь они сидели по двое на весле. Но им пришлось грести почти полностью обнажёнными, чего они очень стыдились, к тому у каждого из них одна нога была закована в цепи. Кожа их была почти белой по сравнению с другими рабами, и спины их непрерывно жгло солнце, так что каждый новый день им казался началом очередной пытки. Со временем, однако, их тела покрыл загар и теперь они ничем не отличались от остальных рабов, и не думали ни о чем кроме работы и сна, ощущая только голод и жажду, вкус еды и питья, и они гребли снова и снова, пока не начинали засыпать на вёслах от тяжкой работы, но и тогда они гребли, не просыпаясь и не сбиваясь с ритма, и хлысту надсмотрщика не требовалось их будить. Так они стали настоящими рабами на гребных кораблях.

Они гребли в жару и под проливным дождём, и иногда в приятной прохладе, но зато здесь никогда не бывало холодов. Они были рабами калифа, но они мало знали о том, куда именно они гребут и какой цели служит их труд. Они гребли вдоль отвесных берегов и богатых равнин, с мучительными усилиями поднимались по широким рекам с быстрым течением, на берегах которых они могли узреть смуглых и тёмных мужчин, и лишь изредка и в отдалении закрытых покрывалами женщин. Они миновали пролив Нервасунд и достигли границ владений калифа, увидев множество богатых островов и прекрасных городов, названий которых они не ведали. Их корабль бросал якорь в громадных гаванях, где их запирали в строениях для рабов, и когда приходило время, они снова отправлялись в море; и они гребли там изо всех сил, преследуя незнакомые корабли, пока, казалось, их сердца не разрывались от натуги, и потом они лежали обессиленные на скамьях, пока битвы, смотреть на которые у них уже не было сил, вскипали неподалёку.

Они не чувствовали ни сожалений, ни надежд и не взывали к своим богам, ибо у них и так хватало забот со своими вёслами и они не спускали глаз с человека с бичом, что надзирал над их работой. Они ненавидели его лютой ненавистью, когда он хлестал их своим бичом, и ещё больше тогда, когда он расхаживал между ними, засовывая в их рты хлеб смоченный в вине, ибо это означало, что им сейчас придётся грести без передышки до тех пор, пока они не повалятся без сил на скамьи. Они не могли понять, что он им говорит, но они скоро научились предугадывать по его голосу, сколько ударов бича будет вознаграждением за их небрежность в работе; и единственным их утешением была надежда, что и его ожидает справедливое возмездие, и что-когда нибудь они перережут ему глотку или сдерут у него со спины кожу так, что через кровь будут видны кости.

Когда Орм состарился, он говорил, что это время в его жизни тянулось невыносимо долго, но рассказать о нём, по сути, нечего, ибо каждый день был похож на предыдущий, так что в конце концов, ему стало казаться, что время вовсе остановилось. Но всё-таки были признаки, что оно, хоть медленно, но идёт, ибо у него начала расти борода. Когда Орм попал в рабство, он был единственным из викингов у кого не было бороды; но не прошло много времени, как она начала расти, становясь ещё более рыжей, чем его волосы, и в конце стала настолько длинной, что он задевал ею за весло, когда наклонялся вперёд для гребка. Длиннее она вырасти уже не могла, ибо каждый взмах весла ровнял её, но из всех способов укорачивания бороды, кок он неоднократно замечал потом, это был последний способ, который он бы выбрал для себя.

Вторым признаком было то, что он становился всё сильнее. Орм уже мог похвастаться силой, когда его только приковали к скамье, и он грёб на корабле Крока, но раб должен трудиться усерднее, чем свободный человек, если не хочет попробовать бича, поэтому долгая гребля жестоко изнуряла его силы, и иногда в первые недели у него от усталости кружилась голова и всё плыло перед глазами. Он видел как у других разрывалось сердце, и они изрыгали со своих бород кровавую пену, валясь со скамей и корчась в предсмертных судорогах, а потом они умирали, и их тела выбрасывали за борт; но он знал, что у него вовсе нет выбора: он или будет грести, как его товарищи, даже если он чувствует, что умирает, или по его спине пройдётся бич надсмотрщика. После он рассказывал, что старался выбирать первое, хотя и до второго всегда оставалось очень недалеко, но он знал после того, как впервые попал под удар бича, что если почувствует его снова, то его охватит ослепляющее безумие и тогда его смерть станет неизбежной.

Итак, ему приходилось грести изо всех сил, даже когда взор его затуманивался, а руки и спину будто жгло огнём. Однако, через несколько недель он обнаружил, что перестал ощущать свою усталость. Его силы росли, и вскоре ему уже пришлось соблюдать осторожность, дабы слишком сильным рывком не сломать весло, которое теперь ему казалось прутиком в его руках; ибо сломанное весло всегда означало очень болезненный урок от бича надсмотрщика. В течение всего своего долгого срока, как раба калифа, он грёб с левого борта, так что он всегда сидел справа от весла и вся тяжесть работы приходилась на его левую руку. И уже после, на протяжении всей его жизни, он держал меч и подобное оружие левой рукой, хотя копья предпочитал метать всё же правой. И сила, которую он приобрёл такими тяжкими трудами, и которая превосходила силу других людей, не оставляла его до самой старости.

Но был и третий признак помимо бороды и силы, напоминающий ему, что время течёт, пока он продолжает сидеть за веслом; ибо понемногу он обнаружил, что начинает понимать кое-что из чужеземных наречий, что звучали вокруг него, сначала по одному-другому слову, но со временем всё лучше и лучше. Некоторые из рабов были родом из далёких земель и их речь походила на лай псов, которую кроме них самих никто больше не понимал; другие были невольниками христианами с севера и говорили на своих языках. Однако, немало было людей из Андалузии, которых усадили за вёсла, потому что они были разбойниками или мятежниками, либо теми кто разгневал халифа ложными учениями о своем Боге и его пророке; и они, подобно своим хозяевам говорили по арабски. Надсмотрщик с бичом тоже объяснялся на арабском, поэтому для любого раба было весьма полезно понимать, что тот от него хочет, так что для Орма надсмотрщик поневоле стал очень хорошим учителем, хотя он об этом даже не подозревал.

Это был очень трудный язык для понимания, и ещё труднее было на нём говорить, ибо он, казалось весь состоял из гортанных звуков исходящих из самых глубин глотки и больше походил на мычание быков или кваканье лягушек. Орм с товарищами никогда не уставали поражаться тому, как эти чужеземцы сами для себя создают трудности, исторгая такие странные и сложные звуки вместо того, чтобы говорить просто и естественно как нормальные люди с Севера. Однако, Орм выказал себя в этом деле намного более способным, чем любой из его товарищей, возможно, потому что он был достаточно молод, но отчасти и потому, что у него всегда был талант выговаривать те трудные и незнакомые слова, что он встречал в старых сагах, даже, если он не имел ни малейшего понятия, что они на самом деле означают.

Вышло так, что Орм оказался первым из викингов кто стал понимать, когда к ним обращались по арабски, и единственным кто мог сказать хотя бы одно-другое слово в ответ. Следствием этого было то, что он стал отвечать и говорить за своих товарищей, поэтому все приказы и слова от хозяев стали передаваться через него. К тому же, он мог узнать многое для своих собратьев, задавая вопросы – насколько у него хватало слов – тем рабам, которые тоже говорили на арабском, и могли удовлетворить его любопытство. Таким образом, хоть он и был самым молодым из северян, и таким же рабом как они все, тем не менее, он в некоторой степени почувствовал себя их предводителем, ибо ни Крок, ни Токи не были способны выучить ни словечка из арабского; так что Орм неоднократно впоследствии замечал, что после доброй удачи, силы и умения владеть оружием, ничто так не полезно для человека, который очутился среди чужеземцев, как способность выучить другой язык.

На их корабле было полсотни воинов и семьдесят два раба числом; ибо на этом судне было восемнадцать пар вёсел. Часто они негромко переговаривались сидя на своих скамьях, что неплохо было бы разбить цепи, перерезать охрану и добиться для себя свободы; но цепи были крепки и за ними тщательно смотрели, а когда корабль прибывал в гавань, всегда выставлялась сильная охрана. Даже когда начинался бой с вражескими кораблями, несколько воинов всегда следили за рабами, готовые убить всякого кто выказал бы хоть малейшие признаки неповиновения. Когда их отводили на берег в любой из многочисленных гаваней калифа, то запирали в строениях для рабов до тех пор, пока кораблю не наставало время снова выйти в море, а до этой поры их всегда держали под строгим надзором, не позволяя собираться вместе больше нескольких человек; итак, им следовало смириться с тем, что у них не будет другой судьбы, кроме как грести на кораблях калифа до самой смерти, или пока какой-нибудь враждебный калифу корабль не одолеет их судно, даровав им тогда, быть может, свободу. Но корабли калифа были многочисленны и всегда превосходили своим количеством врагов, так что на эту возможность едва ли можно было рассчитывать. Те из рабов кто выказывал непокорство или ненависть, громко проклиная своих хозяев, засекали до смерти или выбрасывали живьём за борт, хотя случалось, что когда виновный был сильным гребцом, его в наказание оскопляли и затем снова усаживали за весло. И хотя рабам никогда не дозволялось иметь дело с женщинами, это считалось самым унизительным и тяжким наказанием из всех.