Мигель Унамуно – Туман (страница 28)
– Это как раз понятно: хозяин склада тщательней охраняет товар, чем хозяин завода. Воду хранят в колодце, не в роднике.
– Пожалуй. Так вот, раз уж вы не эрудит и обещали сохранить мой секрет, пока я сам его не обнародую, то я поделюсь с вами тем, что отыскал у одного малоизвестного голландского автора семнадцатого века, – прелюбопытнейшей гипотезой о женской душе.
– Я заинтригован.
– Он пишет – разумеется, на латыни – что, если каждый мужчина обладает отдельной душой, то у женщин душа одна на всех, коллективная. Наподобие деятельного разума у Аверроэса. Он также замечает, что женщины различаются эмоциями, мыслями и манерой любить исключительно в силу физических различий, обусловленных происхождением, климатом, питанием и т. п. Потому различиями этими можно пренебречь. Женщины, пишет этот автор, похожи между собой куда больше, чем мужчины, и причина в том, что все они на самом деле – одна-единственная женщина.
– Теперь мне ясно, дорогой Папарригопулос, почему, не успев влюбиться в одну женщину, я тут же ощутил, что влюблен во всех сразу.
– Разумеется! А еще этот в высшей степени интересный и почти неизвестный мыслитель говорит, что в женщине куда больше индивидуальности, но гораздо меньше личности, чем в мужчине. То есть любая женщина ощущает себя несравнимо более индивидуальной, чем любой мужчина, однако внутреннего наполнения там меньше.
– Вроде бы понимаю…
– Поэтому, дружище Перес, неважно, одну женщину изучать или нескольких. Сложней всерьез погрузиться в изучение избранницы.
– А может, лучше взять для сравнения двух или более женщин? Сейчас компаративистика в моде.
– Наука зиждется на сравнении, согласен. Но женщин бессмысленно сравнивать. Кто познал одну, познал всех. Познал Женщину. К тому же, как вы знаете, выигрывая в охватах, проигрываешь в глубине.
– Это так, и я намерен изучать женщин вглубь, а не вширь. Но как минимум двух.
– Нет, только не двух. Даже не думайте! И одну-то женщину изучить непросто, но если одной (что мне кажется идеальным вариантом) вам мало, то берите трех. Пара не замкнута.
– Как это – пара не замкнута?
– Ну, двумя линиями нельзя ограничить область пространства. Простейший из многоугольников – треугольник. Берите трех.
– Но треугольник плоский. Простейший многогранник – это куб. Значит, четырех как минимум.
– Главное, не двух! Либо одну, либо трех. И все же погружайтесь в одну.
– Именно так и поступлю.
XXIV
После встречи с Папарригопулосом Аугусто задумался. «Итак, мне предстоит отказаться от одной из двух либо найти третью. Впрочем, для психологического исследования третьим объектом, идеальным для сравнения, может послужить Лидувина. Итак, у меня их три: Эухения дает пищу моему воображению, голове; Росарио дает пищу моему сердцу, а кухарка Лидувина – моему желудку. Голова, сердце и желудок символизируют три свойства души: разум, чувство, желание. Думают головой, чувствуют сердцем, желают желудком. Факт! Теперь…»
«Теперь, – рассуждал он дальше, – у меня блестящая идея! Богатейшая! Сделаю вид, будто вновь хочу жениться на Эухении. Снова попрошу ее руки, посмотрим, выберет ли она меня в будущие мужья… Разумеется, исключительно в порядке психологического эксперимента! Бьюсь об заклад, она мне откажет. А если?.. Только этого мне не хватало! Она обязана мне отказать. После всего, что между нами произошло, после того, что она мне сказала в нашу последнюю встречу, шансов на согласие нет. Она женщина слова. Но разве женщины держат свое слово? Разве Женщина с большой буквы, та единственная, воплощенная в мириадах женских образов, чаще всего прекрасных, – разве Она обязана держать свое слово? Может, это свойственно лишь мужчинам? Хотя нет, нет! Эухения не согласится, она не любит меня. Не любит и уже приняла мой подарок. А если приняла и вовсю им пользуется, то зачем ей любить меня?.. А вдруг она возьмет свои слова назад, согласится стать моей невестой, а там и женой? Это все надо хорошенько обдумать. Что, если она согласится? Нет уж, слуга покорный. Так она поймает рыбака на собственную удочку. Нет, нет, такого не может быть. А если может? Тогда придется смириться. Смириться? Да, именно. Надо уметь смиряться со счастливой участью. Может быть, умение смиряться со своим счастьем – самое сложное искусство. Разве не говорил Пиндар, что все беды Тантала – от его неспособности справиться с собственным счастьем? Счастье капризно. Если Эухения скажет «да», то… победит психология? Да здравствует психология! Конечно же, нет! Она не согласится. Просто потому, что ей надо все делать по-своему. С такой женщиной, как Эухения, трудно сладить. Женщина, восставшая против мужчины, чтобы проверить, кто из них более настойчивый и постоянный в своих желаниях, способна на что угодно. Нет, она мне откажет!»
– Вас дожидается Росарио.
Этими тремя словами, исполненными глубокого смысла, Лидувина вклинилась в рассуждения Аугусто.
– Скажи-ка, Лидувина, женщины верны своему слову? Вы умеете держать обещания?
– По обстоятельствам.
– Да-да, так обычно отвечает твой муж. А ты ответь мне прямо, не так, как у вас, женщин, заведено. Вы часто отвечаете не на тот вопрос, который был задан, а на тот, который, по-вашему мнению, подразумевался, но не был озвучен.
– Так в чем вопрос-то?
– Умеете ли вы, женщины, держать слово?
– Смотря какое.
– Это как?
– Да проще простого. Иногда слово дают, намереваясь его сдержать, а иногда – чтобы нарушить. Это не обман, просто таковы условия игры.
– Ладно. Скажи Росарио, пусть войдет.
Когда Росарио появилась на пороге, Аугусто спросил:
– Скажи, Росарио, как ты считаешь – женщина должна держать слово или нет?
– Не помню, чтобы я давала вам слово…
– Да не ты! Я в общем спрашиваю. Должна ли женщина держать данное слово?
– А, так вы о той, другой…
– О любой, без разницы! Что думаешь?
– Я в таком плохо разбираюсь…
– Все равно.
– Хорошо, раз вы настаиваете. Лучше всего слова не давать вообще.
– А если уже дали?
– Ну и зря дали.
«Н-да, – сказал себе Аугусто, – девочка непрошибаема… Ладно, раз она здесь, займемся психологией и поставим опыт».
– Садись! – Он показал на свои колени.
Девушка спокойно, без тени смущения повиновалась, как будто так и надо. Аугусто, напротив, смутился и не понимал, с чего начать «психологический опыт». Растерявшись, он перешел от слов к действиям. Прижал Росарио к груди и стал осыпать ее личико поцелуями, думая при этом: «Кажется, я теряю самообладание, требуемое для психологических исследований». Затем, чуть успокоившись, он отстранился от Росарио и спросил:
– А разве ты не знаешь, что я люблю другую?
Росарио, пристально глядя на него, пожала плечами. Молча.
– Разве ты не знаешь? – настаивал он.
– А что мне за дело?
– Тебе все равно?
– Сейчас да! Сейчас вы, кажется, меня любите.
– Не тебе одной так кажется…
И тут произошла неожиданность, которую Аугусто в своем плане психологических исследований женщины не предусмотрел. Росарио крепко обняла его за шею и начала целовать. В голове у бедняги промелькнула мысль: «Теперь опыты ставят надо мной – эта девчонка исследует мужскую психологию». Не понимая, что творит, Аугусто стал гладить ноги Росарио дрожащими пальцами.
Потом вскочил, приподнял Росарио и бросил ее на диван. Она не стала протестовать. Щеки ее горели. Схватив ее за руки, он замер.
– Росарио, не закрывай глаза, умоляю! Открой глаза. Да, так. Дай мне увидеть, как я отражаюсь в них, такой маленький…
И, увидев в ее глазах себя, он смог погасить первую волну возбуждения.
– Дай мне увидеть в твоих глазах свое отражение, увидеть себя таким маленьким… Я узнаю себя, только отражаясь в зеркале женских глаз!
Зеркало взирало на него с сомнением. Росарио думала: «Такой странный… Может, он не в себе?»
Вдруг Аугусто отстранился от нее, окинул себя взглядом, ощупал… и наконец выдал:
– Прости меня, Росарио!
– За что простить?
В голосе бедной Росарио звучал скорее страх, чем иное чувство. Ей хотелось сбежать, но останавливала мысль: «Если мужчина начал говорить и делать глупости, то неизвестно, чем это кончится. Вдруг он убьет меня в припадке безумия?» Слезы подступили к ее глазам.
– Вот видишь! – воскликнул Аугусто. – Вот видишь! Прости меня, Росарио, прости. Я не понимал, что творю.
Девушка подумала: «Когда не понимают, тогда и не делают».
– А теперь ступай, ступай!