Мигель Унамуно – Туман (страница 27)

Он знал, что следует научиться видеть Вселенную в капле воды, что палеонтолог воссоздает облик всего животного по одной-единственной кости, а археолог – цивилизацию древности по ручке кувшина. Знал он и то, что звезды не надо рассматривать под микроскопом, а инфузорий – в телескоп, как обычно делают юмористы, чтобы видеть похуже. Но хоть и понимал он, что талантливому археологу хватит и ручки, чтобы восстановить канувшее в Лету искусство, себя он к талантам скромно не причислял и был уверен, что одна ручка хорошо, две лучше, а целый кувшин – идеально.

«Выигрываешь вширь, проигрываешь вглубь» – этим девизом он руководствовался. Полагая, что самая узконаправленная работа, самая предметная монография может нести в себе целую философию, Папарригопулос уповал на чудеса разделения труда и на стремительный научный прогресс благодаря самозабвенным усилиям потрошителей лягушек, уточнителей дат и считателей капель.

Интересовали его в первую очередь труднейшие проблемы нашей литературной истории – к примеру, где находится родина Пруденция. Однако в последнее время Папарригопулос (по слухам – в результате любовных неурядиц) занялся изучением испанских женщин былых столетий.

Трезвость и остроту ума, сообразительность, отличную историческую интуицию и критичность С. Папарригопулоса можно было оценить именно по незначительным работам. Его преимущества раскрывались применительно к конкретике, а не абстракции и теории, его имело смысл наблюдать в своей стихии. Каждый из его трудов представлял собой полный курс по индуктивной логике (не менее впечатляющий памятник, чем трактат Лионне об ивовой гусенице) и доказывал строгую любовь автора к священной истине. Антолин С. Папарригопулос боялся воображения как чумы, полагая, что почитать божественную истину следует, начиная с мелочей, от малого к великому.

Он подготовил к печати популярное собрание басен о Кадиле и Димне, изложив в предисловии, как литература Индии повлияла на испанскую литературу средних веков. Если бы сей труд удалось опубликовать, наверняка его чтение отвратило бы народ от кабаков и вредных учений о несбыточном экономическом освобождении. И все же самыми выдающимися работами С. Папарригопулоса, его опус магнум, несомненно, явились курс истории «темных» испанских писателей, не упомянутых в стандартных учебниках или упомянутых вскользь ввиду низкой своей значимости (так он исправлял несправедливость эпохи, не просто достойную сожалений, но и опасную), а также трактат об авторах, чьи произведения практически не сохранились – кроме имен и названий. Кроме этого, он планировать написать об авторах, задумавших, но еще не воплотивших свои произведения.

Всегда тщательный, С. Папарригопулос, глубоко изучив отечественную литературу, с головой ушел в литературу зарубежную. Это было непросто, потому что иностранные языки требуют времени, а тут он способностями не отличался. Поэтому С. Папарригопулос воспользовался методом, который предложил еще его учитель. Он читал основной массив литературной критики, выходившей за рубежом, в переводе на французский. Если наиболее маститые литературоведы сходились во мнениях по поводу того или иного автора, он пролистывал его книги для очистки совести и брал на вооружение чужую точку зрения без ущерба для своей щепетильности.

С. Папарригопулос не относился к тем юным горячим головам, которые плывут без руля и ветрил по океану мысли, бесконтрольно искрясь гениальностью. Нет, он свои действия планировал и продумывал, четко зная цель. В его работах нельзя было выделить вершину, но лишь оттого, что вершиной было все – своеобразное плато, отражение просторных, залитых солнцем равнин Кастилии, где колеблется на ветру золотая пшеница.

Да появится в Испании волей судеб еще много таких Антолинов Санчесов Папарригопулосов! С их помощью мы в полной мере вернем себе богатые традиции и извлечем из них великую пользу. Папарригопулос надеялся – и надеется, ибо он жив и продолжает трудиться, – вонзить лемех своего критического плуга пусть только на один сантиметр глубже, чем его предшественники-пахари на том же поле, чтобы благодаря новым сокам нивы были пышнее, налитые колосья давали больше муки, и мы, испанцы, получили бы духовную пищу повкуснее и подешевле.

Мы уже отмечали, что Папарригопулос продолжает работать, готовит к печати книги. Это правда. От общих знакомых Аугусто узнал о завершенном исследовании женщин, результаты которого на тот момент не были опубликованы (да и никогда не были).

Многие эрудиты с присущей им безжалостностью норовят принизить Папарригопулоса, завидуя его грядущей славе. Одни утверждают, что Папарригопулос, точно лис, заметает собственные следы хвостом, сбивая с толку охотников, а потом зубами клац – и нет курицы. На самом же деле весь грех его в том, что он, достроив башню, оставлял леса, что мешало ей восхищаться. Многие пренебрежительно величают его рифмоплетом, как будто игра словами – не высшая форма искусства. Другие и вовсе обвиняют выдающегося ученого в переводе и заимствовании зарубежных идей, – забыв о том, что, выразив эти идеи на чистейшем кастильском языке, С. Папарригопулос уже тем самым сделал их кастильскими, то есть родными. Как падре Исла сделал своим лесажевского «Жиль Бласа».

Иные насмехаются: дескать, его труды зиждятся на непоколебимой вере в невежество окружающих. Таким критикам невдомек, что вера способна свернуть горы. И совершенно очевидной покажется крайняя несправедливость злой критики со стороны тех, кому Папарригопулос ничего дурного не сделал, если вспомнить, что он еще ничего не издал. Злые языки жалят его ради красного словца.

В общем, писать об этом исключительном эрудите следует спокойно, ясно и без раманических эффектов.

Именно о нем вспомнил Аугусто, где-то слышавший, что выдающийся эрудит изучает женщин – по книгам, разумеется, где они безвредны, и вдобавок – женщин былых времен, что для исследователя явно безопасней, чем изучать современниц на практике.

И именно к нему, затворнику-эрудиту, опасающемуся женщин в жизни и в отместку сделавшему их предметом своих книжных изысканий, Аугусто отправился за советом.

Он толком даже не успел объяснить, зачем пришел, как хозяин его перебил:

– Мой бедный сеньор Перес, от души вам сочувствую! Вы решили изучать женщин? Непростая задача.

– Однако вы их изучаете!

– Иду на жертвы. Да-да, незримый глазу, скрупулезный, молчаливый труд – вот чем я живу… Вам известно, что я скромный работник умственного труда, собираю и привожу в порядок знания, дабы моим последователям было проще ими пользоваться. Творчество всегда коллективно, индивидуальное не бывает долговечным.

– А как же шедевры гениев? «Божественная комедия», «Энеида», трагедии Шекспира, полотна Веласкеса…

– Они все – более коллективный труд, чем считается. К примеру, над изданием «Божественной комедии» работал целый…

– Да-да, я слышал.

– Насчет Веласкеса… Кстати, вы не знакомы с монографией Жюсти?

В глазах Антолина главная и едва ли не единственная ценность шедевров человеческого гения заключается в том, что они послужили поводом для создания критической статьи или чего-нибудь в этом роде. Великие живописцы, поэты, композиторы, историки и философы были рождены на свет затем, чтобы какой-нибудь знаток составил их жизнеописание, а критик – откомментировал произведения. Никакое изречение великого писателя ничего не стоит, пока эрудит не процитирует его со ссылкой на название, издание и номер страницы. Разговоры о трудовой солидарности и сотворчестве маскируют зависть и бездарность. Папарригопулос относился к тем комментаторам Гомера, которые, если бы сам Гомер воскрес и с пением ворвался к ним в кабинет, вытолкали бы его взашей, чтобы он не мешал им корпеть над мертвыми текстами его же собственного авторства в поисках очередного апакса.

– Так что же вы думаете о женской психологии? – спросил его Аугусто.

– Вопрос настолько широкий, всеохватный и абстрактный, что для скромного исследователя вроде меня в нем нет смысла. Не будучи гением, дружище Перес, да и не стремясь им быть, я…

– Не стремясь быть гением?

– Именно. Дурное дело нехитрое… В общем, ваш вопрос для меня неточен и лишен смысла. Чтобы ответить на него, требуется…

– Точно-точно, припоминаю одного вашего коллегу, который написал книгу о психологии испанского народа. Он сам испанец и живет в испанской среде, но не придумал ничего лучшего, чем всю книгу цитировать тех и этих, приложив библиографию.

– О, библиография…

– Нет, пожалуйста, не продолжайте, дорогой Папарригопулос. Лучше скажите мне, что конкретно вам известно о психологии женщин.

– Сформулируем начальный вопрос. Есть ли у женщины душа?

«Интересно, а у него самого душа есть?» – подумал Аугусто.

– Ладно. В таком случае, как по-вашему, что у женщин вместо души?

– А вы обещаете, дружище Перес, никому не рассказывать то, что я сейчас скажу? Впрочем, вы же не эрудит.

– Что вы имеете в виду?

– Что вы не из тех людей, которые головы украсть у человека последнюю услышанную мысль и выдать за свою.

– Такие тоже бывают?

– Да, дружище Перес. Каждый эрудит вор в душе, это я вам как эрудит говорю. Наше ремесло – перехватывать друг у друга маленькие находки, перепроверять их и бояться, как бы кто не опередил.