Мигель Унамуно – Туман (страница 19)
– А из-за чего расстаетесь?
– Да я запутался в этих отношениях. Я хотел, чтобы все было как раньше. Хотел, чтобы все было всерьез, только без обязательств и последствий… Судя по всему, она меня бросит. Ей хотелось меня целиком слопать.
– Еще слопает.
– Не знаю… я такой слабак! Я рожден, чтобы жить за счет женщин, но это ниже моего достоинства, понимаешь?
– Позволь спросить, что такое достоинство, по-твоему?
– Такие вопросы не задают. Бывают вещи, которые не объяснить словами.
– Ты прав! – согласился Рохелио. – А что ты будешь делать, если пианистка тебя бросит?
– Жить свободно. Может, кто-нибудь еще меня соблазнит. Сколько раз уже так было! Но она, гордая, неуступчивая, помешанная на приличиях… она свела меня с ума. Она бы из меня веревки вить стала под конец. А теперь, если она меня бросит… ужасно жаль. Зато я вновь буду свободен.
– Свободен?
– Да – для кого-нибудь еще.
– Да вы помиритесь еще…
– Бог знает. Зная ее нрав, сомневаюсь. Сегодня я ее по-настоящему оскорбил.
XVII
– Аугусто, ты помнишь, – спросил Виктор, – дона Элоино Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро?
– Это чиновник из министерства финансов, бабник и любитель недорогих женщин?
– Он, родимый. Слушай: он женился!
– И кто же счастливая обладательница этой старой развалины?
– Да не суть. Главное,
– Поистаскался…
– У бедолаги больное сердце, его дни сочтены. Он едва оправился от тяжелейшего кризиса, из-за которого чуть не умер… и женился, как ни странно. Суть в том, что бедный старик мотался по пансионам, и отовсюду ему приходилось съезжать, потому что за четыре песеты нельзя требовать птичьего молока, а у него те еще запросы. И аккуратностью он не страдает. Так вот, кочевал он так по номерам, пока не осел в доме некой почтенной матроны, в годах, постарше его самого, а ему сильно за пятьдесят, – к тому же дважды вдовы. Первый раз она была замужем за плотником, но тот бросился с лесов и разбился насмерть; она частенько вспоминает «своего Рохелио». Второй раз в мужья ей достался сержант карабинеров, после смерти которого она унаследовала небольшое состояние, приносящее доход: песета в день. Угодил мой дон Элоино к этой почтенной вдове, и вдруг прихватило его, да так прихватило, что все – дон Элоино умирает. Врачей созвали – сначала дона Хосе, потом дона Валентина. Больной так и лежит при смерти! Причем ему требуется постоянный уход, а это не самое приятное дело. Однако матрона возилась только с ним, другие постояльцы уже грозились съехать. А дону Элоино платить больше нечем. Вдова ему два раза подряд говорит, мол, не могу вас дальше тут держать, пансион терпит убытки. «Сжальтесь ради бога, сеньора, – отвечает он. – Куда мне в таком состоянии, какая гостиница меня примет? Если вы меня выгоните, придется мне умирать в больнице. Бога ради, сжальтесь! Мне жить-то всего ничего осталось!» Он-то свято верил, что вот-вот умрет. Матрона ему резонно отвечает, что тут номера, а не больничные палаты, что этим она зарабатывает себе на жизнь, а от него сплошные убытки. И тут некоему сослуживцу дона Элоино пришла в голову спасительная идея. «Дон Элоино, – говорит он, – вам осталось последнее средство, чтобы переубедить сеньору». – «Какое?» – спрашивает тот. «Сперва, – говорит сослуживец, – скажите, как у вас со здоровьем». Тот отвечает: «Я одной ногой в могиле. Наверное, когда приедут мои братья, они меня в живых уже не застанут». – «Так все плохо?» – «Да, плохо мое дело». – «Значит, остался только один способ сделать так, чтобы хозяйка не выкинула вас за порог и не оставила умирать в больнице». – «Какой способ?» – «Жениться на ней!» – «Жениться? На хозяйке? Мне? Я Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро! Что за дурацкие шутки!» Однако идея запала ему в голову, и вскоре он к ней привык.
– И правильно!
– Приятель пояснил ошарашенному старику, что если он женится на хозяйке, той после его смерти останется тринадцать дуро в месяц. А если нет, то пенсия по вдовству никому не достанется, кроме государства. И такое бывает.
– Да, я пару раз слышал о подобном – когда люди заключают брак только ради пенсии по вдовству…
– Ну, даже если дон Элоино негодующе отверг эту идею, то представь реакцию матроны! «Мне, старухе, снова выйти замуж? В третий раз? Да еще за эту развалину? Жуть какая!» Затем, посоветовавшись с доктором, она выяснила, что дону Элоино осталось жить несколько дней. И, не будь дура, решила: «Тринадцать дуро в месяц мне не лишние». В итоге она приняла предложение. Вызвали приходского священника, добрейшего дона Матиаса – да ты его знаешь, – чтобы он окончательно убедил умирающего жениха. «Все ясно, – сказал дон Матиас, – вот же бедолага!» И убедил. Потом дон Элоино позвал дона Корреиту – они перед этим разругались, но страдалец якобы изъявил желание помириться с другом и позвал его свидетелем на свадьбу. «Вы что, женитесь, дон Элоино?» – «Да, Корреита, да! Женюсь на хозяйке, на донье Синфо! Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, подумать только! Женюсь, чтобы она присмотрела за мной в эти последние дни… Может, братья не успеют приехать проститься… А она согласилась ради вдовьей пенсии в тринадцать дуро». Говорят люди, когда Корреита вернулся домой и пересказал все это своей жене Эмилии, та вскричала: «Ну и дурень же ты, Пепе! Надо было посоветовать ему жениться на Энкарнасьон!» (Так звали их горничную, пожилую и некрасивую, которая служила еще родителям Эмилии.) Ради пенсии в тринадцать дуро она бы ухаживала за ним не хуже этой тетки. А сама Энкарнасьон, говорят, сказала: «Вы правы, сеньорита, я бы тоже за него вышла и ухаживала за ним. Чего нет-то? За тринадцать дуро в месяц!»
– Виктор, это какие-то бредни.
– Да нет же. Такое не выдумаешь нарочно. Впрочем, главного я тебе еще не рассказал. Мне говорил дон Валентин – а он чаще всех посещал дона Элоино, не считая дона Хосе, – что как-то раз пришел он навестить больного, а там дон Матиаса в своем облачении. Он решил, что священник готовится соборовать умирающего, а тут ему: свадьба намечается. Когда он снова к ним заглянул, чуть позже, новобрачная проводила его до дверей и тревожно спросила: «Скажите, дон Валентин, сколько ему еще осталось?» – «Счет идет на дни, сеньора…» – «Он скоро умрет, правда?» – «Да, очень скоро». – «Точно?»
– Дикость какая!
– То ли еще будет. Дон Валентин велел, чтобы больному не давали ничего, кроме молока, причем понемногу. А донья Синфо говорила какому-то постояльцу: «Да ну, я ему даю все, что попросит! Почему не порадовать человека, которому остались считаные дни!» Потом врач порекомендовал делать больному клизму, а она ответила: «Клизму? Кошмар какой. Клизму этому старикану? Не могу! Вот если бы кому-то из двух моих прежних мужей понадобилось, тогда да. А этому – увольте».
– Выдумки!
– Чистейшая правда! Прибыли родственники дона Элоино, брат с сестрой. Так брат все время удрученно бормотал: «Мой брат, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро женится на хозяйке номеров с улицы Пельехерос! Мой брат, сын председателя Аудиенции в Сарагосе, в Са-ра-го-се, и какая-то донья Синфо!» Он был сражен. А вдова самоубийцы, она же молодая жена умирающего, говорила: «Вот увидите, они не заплатят за свой номер, потому что мы теперь родня, уедут так. А ведь это мой заработок». Кажется, номер они все-таки оплатили. Зато прикарманили его трость с золоченым набалдашником.
– Так умер он?
– Да, только намного позже. Здоровье пошло на поправку. Хозяйка говорила: «Вся вина на доне Валентине, хорошо он понял, как его лечить. Лучше бы его другой лечил, дон Хосе, тот был ни в зуб ногой… Если бы его лечил дон Хосе, он бы сейчас уже помер и не докучал мне». У доньи Синфо, помимо двух детей от первого брака, была еще дочь от карабинера. Вскоре после свадьбы дон Элоино заявил ей: «Иди сюда, я тебя поцелую, ведь я теперь твой отец, а ты моя дочка…» – «Какая еще дочка? – вмешалась мать. – Приемная разве что!» – «Падчерица, жена, падчерица! Иди сюда, а то я скоро вас покину…» Говорят, мать бурчала: «Бесстыдник, зовет, чтобы полапать девчонку. Как только земля его носит!» Потом они, конечно, совсем разругались: «Это был чистой воды обман, дон Элоино. Я же вышла за вас только потому, что меня убедили, будто вы вот-вот Богу душу отдадите. А то бы черта с два я стала вашей женой! Меня обманули, обвели вокруг пальца!» – «Так и меня обманули, сеньора, что мне теперь – умереть, чтобы вас порадовать?» – «Ну, так мы договаривались, во всяком случае!» – «Сеньора, я умру скоро, быстрей, чем вам кажется… Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро!»
Они еще успели переругаться из-за оплаты номера, в конце концов хозяйка его выставила с напутствием: «Прощайте, дон Элоино, всего хорошего!» – «Бог простит, донья Синфо!» А потом и третий муж этой матроны умер, оставив ей содержание размером в две песеты и пятнадцать сентаво в день, и в придачу ей дали пятьсот на похороны. Вряд ли она их на панихиду потратила. Заказала, наверное, от силы пару месс для очистки совести и в благодарность за тринадцать вдовьих песо.