Мигель Унамуно – Туман (страница 21)
– Ты права. А вы любите друг друга?
– Смилуйтесь, дон Аугусто!..
– Слушай, если ты начнешь плакать, я уйду.
Девушка уткнулась лбом в грудь Аугусто, чтобы скрыть слезы. «Не упала бы в обморок», – подумал он, гладя ее по волосам.
– Тише, тише…
– А как же та, другая? – спросила Росарио сквозь слезы, не поднимая лица.
– А, ты не забыла! Ну, та другая меня окончательно отвергла. Я и так-то не владел ее сердцем, а теперь совсем потерял!
Девушка подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо, словно пытаясь прочесть, правду ли он говорит.
– Вы меня обманываете, – еле слышно промолвила она.
– Зачем мне тебя обманывать? А, понятно. Ты уже ревнуешь? Но ты же говоришь, что у тебя жених есть!
– Ничего я такого не говорила.
– Успокойся, успокойся!
Пересадив девушку на диван, Аугусто поднялся и стал мерять шагами комнату. Бросив взгляд на беспомощно дрожащую Росарио, он понял, что та перед ним совсем беззащитна и сидит на диване, как на скамье подсудимых – вот-вот в обморок упадет.
– Да, – воскликнул он, – чем ближе, тем безопасней!
Он сел, снова посадил ее к себе на колени, обнял и прижал к груди. Бедная девушка обняла его за плечи, словно ища опоры, и уткнулась ему лицом в грудь. Тревожно спросила, услышав, как колотится его сердце:
– Вам плохо, дон Аугусто?
– А кому хорошо?
– Может, вам лекарство нужно? Я позову кого-нибудь…
– Нет, не надо. Болезнь моя мне известна. От нее лечатся странствиями.
Помолчав, он спросил:
– А ты поедешь со мной?
– Дон Аугусто!
– Без «донов»! Ты поедешь со мной?
– Как вам будет угодно.
В голове у Аугусто помутилось, кровь застучала в висках, сердце сжалось. В смятении он принялся целовать Росарио в глаза, и она зажмурилась. Внезапно он вскочил и, отпустив девушку, выпалил:
– Оставь меня! Оставь! Мне страшно.
– Чего вам страшно?
Неожиданное спокойствие девушки испугало еще больше.
– Я боюсь… тебя, себя, не знаю, кого. Всего на свете! Лидувины! Слушай, сейчас ступай, но возвращайся. Ты ведь вернешься?
– Как вам будет угодно.
– Ты поедешь со мной в путешествие?
– Как прикажете.
– Ступай, ступай же!
– А та женщина…
Аугусто кинулся к ней, уже поднявшейся на ноги, сгреб в охапку, прижался сухими губами к губам и застыл так на несколько мгновений. Отпустил:
– Ступай!
Росарио ушла. Едва за ней затворилась дверь, как Аугусто, вымотанный, словно после долгой горной прогулки, бросился на кровать, погасил лампу и завел свой монолог: «Я солгал и ей, и себе. Вот вечно оно так. Сплошные иллюзии и более ничего. Слово изреченное есть ложь, включая слова, сказанные самому себе, ведь тогда ты думаешь, сознавая, что думаешь. Нет иной истины, кроме физиологии, общество создало слова, чтобы лгать. Наш философ говорил, что истина, как и слово, – производные общества. Все верят в одно ради взаимопонимания. Общество производит только ложь».
Тут он ощутил легкое касание – что-то дотронулось до его руки – и обрадовался: «А, Орфей, это ты? Ты не лжешь, потому что не умеешь разговаривать. Более того, мне сдается, ты и на самообман не способен. Хотя ты мог нахвататься у людей, домашний питомец, как-никак. А мы все только врем да корчим из себя невесть что. Слова придуманы, чтобы раздувать наши впечатления и ощущения. Может, чтобы мы сами в них верили. Слова и ритуальные жесты вроде объятий и поцелуев. Каждый из нас играет роль, все мы только персонажи, маски, актеры. Никто не страдает и не радуется так, как говорит, при том, что, вероятно, сам верит в свои чувства – иначе жить невозможно. В глубине души мы совершенно спокойны. Вот как я сейчас, разыгрываю комедию сам для себя. Только физическая боль смертельна. Единственная правда – физиологическая, здесь нет слов, а значит, нет и лжи».
В дверь легонько постучали.
– Что?
– Вы решили сегодня не ужинать, что ли? – спросила Лидувина.
– Точно. Погоди, сейчас приду.
«Потом я усну, как обычно, и она тоже. А уснет ли сегодня Росарита? Смутил ли я ее безмятежную душу? Ее естественность невинна или двулична? Может статься, двуличней невинности ничего и нет, а точнее – нет ничего невинней двуличности. Да я и раньше догадывался, что невинность по сути… как бы выразиться… предельно цинична. То, как спокойно Росарита собиралась мне отдаться, безмятежность, испугавшая меня неведомо чем, ее спокойствие продиктованы всего лишь невинностью. А когда она сказала про «ту женщину»? Это ревность, не так ли? Наверное, ревность рождается вместе с любовью, и по ней можно признать любовь. Как бы сильно ни была женщина влюблена в мужчину или мужчина – в женщину, им это невдомек, они не сознаются себе в этом, то есть в действительности не влюблены до тех самых пор, пока он не увидит, как она смотрит на другого, или она не увидит, как он смотрит на другую. Без общества влюбиться невозможно. К тому же всегда нужна сваха, Селестина. Селестина у нас – общество. Общество – великая сваха! И это прекрасно. Великая сваха! Болтливость ей только на руку. И все эти разговоры о любви – очередная ложь. А физиология? Ха! Физиология – это вам не любовь и тому подобное. Поэтому истина в ней. Пойдем же ужинать, Орфей. Ужин – безусловная истина!»
XIX
Спустя пару дней Аугусто доложили, что с ним желает побеседовать какая-то сеньора. Он вышел и узрел донью Эрмелинду. На его вопрос: «Вы здесь?» она ответила: «Раз вы не пожелали снова к нам заглянуть…»
– Видите ли, сеньора, – отозвался Аугусто, – после тех двух визитов, когда я сначала поговорили с Эухенией с глазу на глаз, а потом она вовсе не захотела меня видеть, мне больше не следует к вам приходить.
– Я к вам с поручением именно от Эухении.
– От нее?
– Да. Не знаю уж, что натворил ее жених, но она теперь не желает его знать. Даже слышать не хочет. Вернулась позавчера домой, закрылась в комнате и к ужину не вышла. Глаза красные, заплаканные – от злых слез, понимаете? Они самые жгучие.
– Значит, слезы бывают разные?
– Разумеется! Одни приносят облегчение, другие жгут и душат. Она отказалась от ужина, плакала, наверное. Твердила, что все мужчины – животные, ничего более. Потом ходила мрачная как туча и злая как черт. Ну а вчера наконец позвала меня и сказала, мол, она раскаивается в том, что вам наговорила. Сорвалась, была несправедлива. Она признала, что ваши намерения были честны и великодушны, и просит простить ее слова, будто вы хотите ее купить, и не верили им. Это она подчеркнула особо. Ей, мол, очень важно, чтобы вы поняли: она сказала так под горячую руку, на самом деле она так не думает.
– Я верю, что не думает.
– А еще… еще она попросила как-нибудь обходными путями выяснить…
– Прямой путь лучше обходного, сеньора, особенно если вы говорите со мной.
– Еще она попросила меня выяснить, не оскорбитесь ли вы, если она без всяких обязательств примет ваш подарок – ее собственный дом.
– То есть – без обязательств?
– Ну, если она примет ваш подарок… в подарок.
– Но если это подарок, то как еще его можно принять?
– Эухения сказала, дескать, она готова принять ваш щедрый подарок, чтобы показать свое расположение и искреннее раскаяние, но так, чтобы это не подразумевало…
– Довольно, сеньора, довольно! По-моему, она вновь невзначай оскорбила меня.
– Простите, она не нарочно.
– Иногда самые страшные оскорбления наносятся именно так – не нарочно.
– Не вполне вас понимаю.
– Тут все просто. Однажды, в гостях, один из присутствующих даже не поздоровался со мной, а мы были знакомы. Уходя, я посетовал на это своему другу, и тот ответил: «Не стоит обижаться, он не нарочно. Он просто вас не заметил». Я возразил: «Так наглость не в том, что он не поздоровался, а в том, что не заметил меня». Приятель: «Но ведь это нечаянно, просто он рассеянный человек». А я ему в ответ: «Нет наглости хуже так называемой «нечаянной», и нет большей грубости, чем быть рассеянным с людьми». Сеньора, это мне напоминает нечаянную забывчивость – как будто можно о чем-то забыть намеренно! Как правило, это просто хамство.
– К чему вы это все?