Мигель Унамуно – Туман (страница 16)
– Ничего! Просто если год спустя после свадьбы супруги не стали родителями, жена начинает думать, что во всем виноват муж, что брак идет под откос из-за какой-то его болезни… В нашем доме поселился демон. И он своего добился: пошли взаимные упреки вроде «толку от тебя никакого» и «на себя посмотри».
– Поэтому ты два или три года спустя после женитьбы ходил такой мрачный, расстроенный, а потом поехал один в санаторий?
– Нет, там дело хуже.
Повисло молчание. Виктор отвел глаза.
– Ладно, не говори, я не хочу знать твоих секретов.
– Так и быть, расскажу тебе! Я устал от семейных склок и вообразил, что дело в том, насколько часто мы… ну ты понял.
– Вроде понял.
– Как последний дикарь, я стал есть все, что считал укрепляющим, да со всякими приправами, особенно теми, которые якобы возбуждают желание. Супружеский долг исполнял как можно чаще. Ну и довел себя.
– Заболел?
– Конечно! Я и к праотцам отправился бы, наверное, если бы мы вовремя не догадались, в чем дело, и не обратились к врачу. Вылечили меня, причем во всех отношениях: я вернулся к жене, мы перестали ссориться и смирились. Постепенно в доме воцарилось почти что счастье, пусть и неполное. Поначалу, лет через пять после женитьбы, мы жаловались иногда на одиночество, но вскоре утешились и даже привыкли к такой жизни. В итоге мы начали сочувствовать тем, у кого дети есть. Мы сроднились, стали необходимы друг другу. Тебе не понять.
– Да, я тебя тут не очень понимаю.
– В общем, мы с женой вошли друг у друга в привычку. Жизнь пошла размеренная, включая наши трапезы. Суп подают в полдень, ни минутой раньше или позже. Каждый день мы едим одно и то же в одном и том же порядке и количестве. Я терпеть не могу перемены, Елена тоже. Живем по часам.
– Это мне напоминает слова нашего друга Луиса о супругах Ромера: «холостые муж и жена».
– В точку. Потому что самый закоренелый одинокий холостяк – это женатый бездетный человек. Родительские инстинкты в нас все-таки были живы, и мы подобрали собаку – считай, усыновили. А она поперхнулась костью и умерла у нас на глазах. Это был такой ужас – умоляющий о спасении собачий взгляд, – и так нам потом грустно было, что мы решили больше никаких питомцев не заводить. Довольно и кукол из папье-маше – ты их видел у нас, – Елена покупает им разные наряды.
– Куклы-то у вас не умрут.
– Верно. И все шло как нельзя лучше, мы были довольны. Меня по ночам не будит детский плач, не нужно гадать, мальчик родится или девочка, и кем их потом вырастить… К тому же и жена всегда под боком – ни беременности, ни кормления. Сплошное удовольствие, а не жизнь!
– Ты знаешь, это практически не отличается от…
– От чего? От незаконной связи? Согласен. Бездетный брак превращается в своего рода узаконенное сожительство, упорядоченное, безопасное, даже относительно целомудренное. Как в той фразе «холостые муж и жена» – холостяки, живущие вместе. Мы так жили почти двенадцать лет. И вдруг сейчас… угадай, что случилось?
– Откуда мне знать?
– Ну подумай!
– Неужели жена забеременела?
– Да! Именно! Вот несчастье-то!
– Несчастье? Вы ведь об этом мечтали?
– Первые три-четыре года брака – да. Но теперь… В наш дом вернулся демон, снова пошли ссоры со взаимными обвинениями, как раньше. Мы стали называть нашего будущего… Нет, лучше промолчу.
– Конечно, если не хочешь, то не говори.
– Мы стали звать его «наглец»! Мне даже сон приснился, что он умер, поперхнувшись костью.
– Кошмар какой.
– Кошмар, конечно. С комфортом, порядком и привычками можно попрощаться. Вот, например, вчера Елену тошнило, это обычное дело в том положении, которое называют «интересным». Интересное положение! Интересное! Ничего себе интерес… Рвота! Ты видел что-нибудь противней?
– Зато она познает счастье материнства.
– Она-то? Как бы не так! Судьба, ну или природа, зло подшутила над нами. Ирония! Если бы сын или дочка – да какая разница! – если бы наш ребенок появился, когда мы его ждали, не столько из родительской любви, сколько из тщеславия; если бы он появился, когда мы чувствовали себя без детей вторым сортом, если бы он появился тогда, все было бы хорошо! А что теперь?! Говорю тебе, это ирония. Если бы не жена…
– Что, друг мой?
– Я бы тебе его подарил. В придачу к Орфею.
– Не дури. Успокойся.
– Ты прав, я несу чушь. Извини. Но разве это нормально, по-твоему? Получить такой сюрприз спустя двенадцати лет, когда все устаканилось, когда у нас прошло дурацкое тщеславие молодоженов…
– Будет тебе. Опомнись!
– Ты прав, прав. А хуже всего – ты только представь! – что моя бедная Елена чувствует себя посмешищем. Не может избавиться от навязчивого стыда.
– Не вижу тут ничего постыдного…
– Да и я не вижу, но она-то считает, что стала посмешищем. И ведет себя так, что я опасаюсь за нашего наглеца… или наглую девчонку.
– Что ты такое говоришь! – встревожился Аугусто.
– Нет, Аугусто, нет! Мы не потеряли совесть. Елена, как тебе известно, человек глубокой веры и повинуется Божьей воле, как бы тяжело ей ни было. Она готова к материнству, и мать из нее получится хорошая, я уверен. Однако мысль, что она выглядит смешно, не дает ей покоя, и она готова на все, чтобы скрыть свое положение. Даже думать об этом не хочу. Около недели назад она перестала выходить на улицу. Говорит, стыдно. Ей кажется, что на улице все будут на нее глазеть. Стала просить, чтобы мы уехали – ведь на поздних сроках нужно будет дышать свежим воздухом, бывать на солнце, а тут повсюду знакомые со своими поздравлениями.
Друзья помолчали, а затем Виктор подытожил:
– Что ж, Аугусто, иди женись, чтобы и с тобой случилось подобное. Иди, женись на своей пианистке!
– Кто знает, – промолвил Аугусто, как бы беседуя сам с собой, – кто знает, быть может, если женюсь, я заново обрету мать.
– Мать? Самой собой, – ответил Виктор, – мать твоим детям! Если появятся.
– И мне самому! Сейчас, Виктор, ты, возможно, обретешь в жене мать, мать для самого себя.
– Пропащие ночи – вот что я приобрету.
– Или выигранные, Виктор.
– В общем, не знаю, что творится со мной и с нами. Я-то приспособлюсь, а Елена, моя бедная Елена…
– Видишь? Тебе уже ее жалко.
– Короче говоря, Аугусто, хорошенько подумай, прежде чем жениться!
На этом друзья расстались.
Аугусто пришел домой под впечатлением от разговоров с доном Авито и Виктором. Эухения, выкупленная закладная и девушка из прачечной почти вылетели у него из головы.
Орфей приветствовал хозяина восторженными прыжками. Аугусто взял пса на руки, заботливо пощупал ему горло и прижал к себе со словами: «Ты поосторожней с костями, Орфей, поосторожней, понял? Не хочу, чтобы ты подавился костью, не хочу, чтобы ты умирал у меня на глазах и умолял спасти тебя… Знаешь, Орфей, дон Авито, профессор, обратился к вере своих предков… наследие! А Виктор не хочет быть отцом. Один горюет, что потерял сына, другой горюет, что обрел. Но какие глаза, Орфей, какие глаза! Как они сверкнули, когда она мне сказала: «Вы хотите купить меня! Не мою любовь, нет, она не продается, но мое тело! Забирайте мой дом!» Купить ее тело!.. Да зачем мне оно, мне свое деть некуда, Орфей! Душу – вот чего алчу, душу, душу. Пламенную душу, сверкающую в глазах. Ее тело… да, ее тело чудесно, божественно, ее тело – это душа, истинная душа, и в нем все – жизнь, все исполнено смысла и безупречно! Мне не нужно мое тело, Орфей, мне не нужно тело, ибо мне нужна душа. Или наоборот, мне нужна душа, потому что мне не нужно тело? Свое тело я могу потрогать, Орфей, увидеть, а вот душу… Где моя душа? Она у меня есть? Она затрепетала только тогда, когда я обнял Росарио, которая сидела у меня на коленях, маленькую бедную Росарио, с которой мы плакали вместе. Это душа моя проливала слезы, не тело. Душа – источник, пробивающийся только в слезах. Пока не прольешь истинных слез, не узнаешь, есть ли у тебя душа. А теперь давай спать, Орфей, если получится».
XV
– Что ж ты наделала, девочка? – спросила донья Эрмелинда у племянницы.
– Что наделала? То, что сделали бы и вы на моем месте, имей вы совесть. Он хочет меня купить! Купить меня!
– Послушай, дорогуша, когда женщину хотят купить, это куда лучше, чем когда ее хотят продать. Уж не сомневайся.
– Хочет купить меня! Меня!
– Эухения, он поступил так из великодушия, как герой…
– А я не люблю героев. То есть тех, кто корчит из себя героя. Когда героизм естественный, от природы – хорошо! Но не по расчету же! Хочет купить! Хочет купить меня! Говорю вам, он за это заплатит. Заплатит он мне, этот…
– Этот… кто? Давай уж, договаривай!
– Это… скучное ничтожество. Его для меня все равно что не существует. Не существует!
– Ну и чушь же ты несешь…
– Вы считаете, у этого чудака…
– У какого дяденьки? У Фермина?