Мигель Унамуно – Туман (страница 15)
– Эухения! Эухения!
– Это так, даже если вы не нарочно. Низость, настоящая низость.
– Эухения, ради бога! Эухения!
– Не приближайтесь ко мне больше, я за себя не отвечаю!
– Ну ладно же. Я подойду ближе! Ударь меня, Эухения, ударь! Оскорби, плюнь в мне в лицо, сделай со мной, что хочешь!
– Вы того не стоите. – Эухения встала. – Я ухожу. Имейте в виду, я вашу подачку не принимаю! Буду работать изо всех сил, заставлю работать жениха, который вскоре станет мне мужем, и мы проживем. Забирайте мой дом.
– Я ведь не возражаю против вашей свадьбы с ним, Эухения.
– То есть как?
– Я это сделал не затем, чтобы вы из чувства благодарности снизошли ко мне и взяли в мужья!.. Я же отказываюсь от своего собственного счастья, а лучше сказать, мое счастье в том и состоит, чтобы счастливы были вы, ничего больше. Будьте счастливы с тем мужем, которого сами себе выберете, по доброй воле.
– Ах вот оно что! Отвели себе роль героической жертвы, мученика! Забирайте мой дом, говорю вам. Дарю!
– Но Эухения, Эухения…
– Довольно!
И, даже не взглянув на него, пламенные глаза исчезли.
С минуту оглушенный Аугусто стоял ни жив ни мертв, а когда сумел стряхнуть туман смятения, схватил шляпу и ринулся на улицу, не разбирая дороги. На пути ему попалась церковь святого Мартина, и Аугусто машинально вошел. Внутри он увидел только еле теплящуюся лампадку против главного алтаря. Ему почудился запах тьмы, ветхости, окуриваемой ладаном древности и векового очага. Он чуть ли не ощупью пробрался к скамье и рухнул на нее. Накатила смертельная усталость. Издалека, очень издалека то и дело слышалось чье-то тихое покашливание. Аугусто вспомнилась мама.
Он прикрыл глаза и как наяву увидел приветливый уютный дом, где солнце струится сквозь занавески, расшитые белыми цветами. Увидел мать с ее слезной улыбкой, беззвучной походкой и вечно траурным платьем. Припомнил всю свою жизнь, ту, в которой он был всего лишь сын, плоть от плоть своей матери, и жил под ее крылом. Вспомнил и тихую, мирную, кроткую и безболезненную смерть бедной женщины, чья душа бесшумно отлетела вольной птицей в вышину. Потом перед его внутренним взором возникла встреча с Орфеем, ее сменили причудливые картинки, как в кино, и он погрузился в состояние полудремы.
Рядом кто-то молился шепотом. Спустя какое-то время этот человек направился к выходу, Аугусто – за ним. У самых дверей человек окунул указательный и средний пальцы правой руки в чашу со святой водой и предложил Аугусто, затем перекрестился. Они вместе вышли на свет.
– Дон Авито! – воскликнул Аугусто.
– Он самый, милый Аугусто, он самый!
– И вы здесь?
– Да, я здесь. Жизнь многому учит, смерть – еще большему. Ни одна наука с ними не сравнится.
– А как ваш кандидат в гении?
Дон Авито Карраскаль поведал ему горестную историю своего сына и в заключение сказал:
– Теперь ты понимаешь, Аугусто, как я дошел до этого…
Аугусто молча опустил глаза. Они двинулись по проспекту.
– Да, Аугусто, да, – продолжал дон Авито, – жизни может научить только сама жизнь, вот и вся педагогика. Мы учимся жизни, когда живем, и каждый человек берется изучать эту премудрость с нуля…
– А как же труд поколений, дон Авито, наследие веков?
– Наследие бывает двух видов: иллюзии и разочарования. И то, и другое можно найти там, где мы с тобой только что повстречались: в храме. Бьюсь об заклад, тебя привела туда либо великая иллюзия, либо великое разочарование.
– Все сразу.
– Да-да, все сразу… Потому что иллюзия с надеждой порождают разочарование, воспоминания, а те, в свой черед, иллюзию и надежду. Наука – это реальность, это настоящее, дорогой Аугусто, а я уже не могу жить настоящим. С тех пор, как мой бедный Аполодоро, моя жертва, – на этих словах в его голосе прорезались слезы, – умер, то есть наложил на себя руки, для меня настоящего нет. Ни наука, ни реальность не имеют для меня более никакой ценности, живу только памятью и надеждой. Вот я и явился сюда, в очаг всех иллюзий и разочарований – в храм!
– Значит, вы уверовали?
– Да как знать!
– То есть не верите?
– Не знаю, верю я или нет. Знаю, что молюсь. А о чем, и сам толком не пойму. Нас тут несколько человек, по вечерам собираемся помолиться вместе. Они меня не знают, я их не знаю, но мы чувствуем внутреннее родство, солидарность. Теперь я думаю, что человечество спокойно обойдется без гениев.
– А как ваша жена, дон Авито?
– О, моя жена! – воскликнул Карраскаль, и заплаканные глаза словно озарились изнутри. – Пока меня не настигло ужасное несчастье, я и не подозревал, что она за сокровище. Лишь тогда я смог ее разгадать, когда страшными ночами после самоубийства Aпoлодоро плакал в ее материнских объятиях, склонив голову ей на колени. А она ласково гладила меня по волосам и повторяла: «Бедный мой сыночек! Бедный мой!» Никогда прежде не была она настолько матерью, как в те дни. Когда я сделал ее матерью – и зачем? Неужели только затем, чтобы она родила мне будущего гения? Вот уж не думал, что настанет день, и я буду нуждаться в ней именно как в матери. Ведь родной матери я не знал, Аугусто, совсем не знал. Не было у меня матери, и я не знал, что это такое, пока мы с женой не потеряли сына и она не ощутила себя моей матерью. Но ты знал свою мать, Аугусто, ты знал драгоценную донью Соледад. В противном случае я посоветовал бы тебе жениться.
– Да, я знал свою мать, дон Авито. Однако потерял ее. А вспомнил там, в церкви.
– Если хочешь заново обрести мать, то женись, Аугусто!
– Другую мать мне не найти.
– Верно, но ты все равно женись!
– Как именно? – сказал с невеселой улыбкой Аугусто, припомнив одну из теорий дона Авито. – Методом дедукции или индукции?
– Не время для острот. Господи, Аугусто, не напоминай о моей трагедии! Однако, если развернуть твою шутку, то женись методом интуиции!
– А если та, которую я люблю, меня не любит?
– Женись на той, которая тебя любит, даже если сам не любишь ее. Лучше жениться так, чтобы твою любовь завоевывали, чем наоборот. Найди женщину, которая тебя полюбит.
В голове Аугусто промелькнул образ девушки из прачечной. Ему ведь показалось тогда, что бедняжка в него влюблена.
Распрощавшись наконец с доном Авито, Аугусто пошел в казино. Он хотел рассеять туман в голове и в сердце, сыграв с Виктором партию в шахматы.
XIV
Аугусто заметил, что его приятель, Виктор, сегодня сам не свой: ходил все время неудачно, был мрачен и молчалив.
– Виктор, у тебя что-то случилось?
– Да, друг, случилось. Мне бы развеяться. Давай пройдемся, ночь хороша. Заодно я тебе все расскажу.
Виктор был старше Аугусто на пять-шесть лет и уже около двенадцати лет был женат, так как женился очень молодым – говорят, из чувства долга.
На улице Виктор заговорил:
– Ты ведь знаешь, Аугусто, мне пришлось жениться совсем молодым.
– Пришлось?
– Не притворяйся, будто не знал. Сплетни до всех доходят. Нас с моей Еленой поженили родители, когда мы были сущими детьми. Брак нам казался игрой. Мы играли в мужа и жену. Но тревога оказалась ложной.
– Что ты называешь ложной тревогой?
– Да то, из-за чего нас поженили. Родители наши были слишком уж щепетильны! Однажды они прознали об одной нашей шалости, был скандальчик, и нас поженили, не дожидаясь, будут ли последствия.
– Ну и правильно.
– Не сказал бы. Дело в том, что последствий не было. Ни после той, первой шалости, ни потом, когда мы… шалили, уже будучи мужем и женой.
– Шалостей…
– Ну а как это еще назвать. Шалости. Я уже сказал, мы играли в мужа и жену.
– Поясни?
– Нет, не подумай обо мне плохо! Игры у нас по молодости были вполне невинные, да и сейчас такими остались. О супружеской жизни мы не помышляли. Двое юнцов жили в так называемом супружестве. Миновал год, а последствий все не было. Мы начали косо глядеть друг на друга. Молчаливые упреки, взгляды… Я никак не мог смириться с тем, что я все еще не отец. Мне стукнуло двадцать один, взрослый мужчина. Честно, я не мог проглотить тот факт, что любой дурак через девять месяцев после свадьбы, а то и раньше, получает своего первенца… а я, выходит, хуже всех.
– Чья же в том вина?
– Я молчал, конечно, но про себя обвинял ее. «Эта женщина бесплодна, из-за нее надо мной все потешаются». Она, со своей стороны, винила меня. Даже предположила, что я…
– Что ты?