Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 2)
Посвящение Графу Лемосскому
Посылая Вашему Превосходительству на днях мои комедии, которые, насколько я помню, были скорее напечатаны, чем представлены на сцене, я сказал, что Дон Кихот вознамерился вдеться в шпоры, чтобы поспешить целовать руки Вашему Превосходительству. А теперь я смею утверждать, что он уже обул их и отправился в путь, и если он исполнит своё намеренье и доберётся-таки туда, куда нужно, я буду в полном восторге. Похоже, этим я окажу Вашему Превосходительству некоторую услугу, потому что Вы – главный из бесконечного множества просителей, умоляющих меня прислать мою книгу, чтобы избавиться от хамства и тошноты, вызванных «другим» Дон Кихотом, который, под именем второй части, переоделся в ворованные наряды и, стуча копытами, покатился по земному шару. Но тот, кто проявил наибольшее желание узреть сие чудо, так это, как ни странно, великий Китайский император, потому что месяц назад на китайском языке он написал мне письмо с просьбой или, лучше сказать, с требованием прислать Дон Кихота, потому что он вознамерился основать школу, в которой школяры будут читать на испанском языке, и он хотел, чтобы я написал ему книгу, по которой не стыдно учить кого угодно, и это должна быть история Дон Кихота. Вместе с тем он просил меня стать ректором такого колледжа. С трепетом я спросил курьера, не предоставило ли Его Величество для меня какой-нибудь материальной помощи. Он ответил мне, что даже и не думал об этом.
«Ну, брат, – ответил я ему, – тогда вы можете смело поспешить и вернуться в свой Китай, погоняя лошадей со скоростью десяти-двадцати миль в час, или приезжайте сами, потому что, что я не совсем здоров, чтобы отправиться в такое долгое, тяжкое и утомительное путешествие. Более того, что я совсем не здоров, у меня в кармане ныне так покати шаром, как ни у кого, и помимо императоров как таковых и кучи монархов, размазанных по всей поверхности планеты Земля, в Неаполе у меня есть единственный и великий граф Лемосский, который, не имея стольких высокопарных титулов и должностей в разных империях, колледжах и ректоратах, тем не менее поддерживает меня какой-никакой копеечкой, защищает меня и оказывает мне больше милостей, чем я вправе был когда-либо надеяться.
На этом я попрощался с китайским мандарином, прощаюсь и с Вами, и прощаясь, я клянусь преподнести Вашему Превосходительству труд «Персилес и Сигизмунда», книгу, которую я закончу месяца через четыре, Deo volente, книгу, которая окажется либо самой скверной среди книг, либо лучшей из когда-либо написанных на нашем славном языке, я имею в виду сочинения Persiles и Sigismunda. Это развлечение в чистом виде, и я говорю, что сожалею о том, что предположил самое плохое, потому что, по мнению моих друзей, её влияние должно доходить до предела возможного совершенства. Возвращайтесь же, Ваше Превосходительство, в том добром здравии, которого Вы желаете и заслуживаете; к тому времени «Persiles» уже будет готов и подан к столу, а я же – склонённый раб Вашего превосходительства, буду готов склониться ещё сильнее, чтобы поцеловать Вам руки.
Глава I
О том, что священник и брадобрей пережили с Дон Кихотом во время его хвори.
Сид Хамет Бененгали рассказывает во второй части этой Истории касательно «Третьего Выезда Дон Кихота», что священник и цирюльник почти месяц не показывались и не виделись с ним из-за того, что ему было совсем не до того, и им казалось, что не стоит напоминать ему о прошедших шашнях Но из этого вовсе не следует, что они перестали навещать его племянницу и её ключницу, препоручив болезного их заботам. Они должны были заботиться о нём, кормить его продуктами, полезными и приятными для сердца и мозга, откуда, по словам добросердечия и проистекало тлетворное злополучие всей его прискорбной затеи. Женщины же сказали, что они и так делали и будут делать это со всей возможной готовностью и тщанием, потому что увидели, что их господин иной раз уже на мгновение демонстрирует, что полностью находится в их власти и ещё более во власти здравых мыслей; чему они обе очень рады, так как им показалось, что они были правы, привезя его очарованным в карете для верховой езды на волах, как было рассказано в первой части этой столь же грандиозной истории, как и в ее последней главе.
И поэтому они твёрдо решили навестить его и дождаться его выздоровления, хотя вглубине души полагали его выздоровление почти невозможным, и согласились не прикасаться к нему даже мизинцем во время пешей процессии, чтобы не подвергать его опасности и не тревожить его раны, которые оставались такими свежими и болезненными.
Наконец, они навестили его и нашли сидящим на кровати, одетым в зелёную байковую накидк и красной толедской шапочке; и он был такой высохший и измождённый, что казался ожившей египетской мумией. Их очень хорошо приняли, при виде них Дон Кихот оживился, и они тут же спросили о здоровье мумии, а мумия очень рассудительно и даже не без изящества рассказала о себе, а они в свою осередь рассказали о себе. И таким образом в своих речах они подрулили к тому, чтобы обсудить Вселенский Разумом и человечные способы правления, исправляя языком злоупотребления человеческой породы и осуждая неизбежные перегибы и искажения, свойственные государству, реформируя один обычай и изгоняя другой, и попеременно каждый из трёх поочереди становился то новым новым Демиургом, то современным Ликургом или воскресшим Солоном, или всем вместе, и таким образом они обновили, перешили, перелицевали и облагородили до неузнаваемости Moderna Республика, которая выглядела теперь так, как будто её только что отмыли и поместили в кузницу, а из той груды металла, что бросили в горн, а достали совершенно другую. При этом Дон Кихот был столь осторожен во всех выссказываниях и вопросах, которых касался, что оба знатока безошибочно раскумекали, что он в полном порядке и находится в полном разумении.
Присутствовали при этом разговоре и племянница, и хозяйка, и они не уставали возносить славословия богу за то, что видят своего господина в таком добром расположении духа, но священник, изменив своё первоначальное намеренье, которое заключалось в том, чтобы не касаться рыцарских дел героя, хотел сделать все возможное, чтобы здоровье дона Дона улучшилось. Ложь это была или правда, да только шаг за шагом он стал приближаться к столичным делам и пересказывать некоторые новости, пришедшие со двора; и, среди прочего, он сказал, что, между прочим, что Турецкий Султан с мощной армадой вышел в море и даже уже где-то высадился и что неизвестно ни его планы, ни то, куда он должен был так быстро отплыть и где разразится эта буря; и повестовал про тот всеобщий страх, с которым мы теперь живём, принуждённые в который раз обратиться к оружию. Он поведал, что весь христианский мир ныне очень настроен на это, и Его Величество распорядился укрепить побережье Неаполя, Сицилию и остров Мальту надёжными войсками.
На это Дон Кихот ответил:
– Его Величество в данном случае поступил безошибочно, он поступил, как очень благоразумный и рачительный воин, он сделал всё своевременно, чтобы враг не застал его врасплох, однако же, если бы он не морочил голову и вовремя послушался моего совета, я посоветовал бы ему не забывать о профилактике, и дал бы такие дельные советы, о которой Его Величество, как это ни печально, должно быть, и не думал!
Едва священник и его напарник услышали это, как переглянулись и сказали в один момент, но про себя:
– Да поможет тебе Бог, бедный наш Дон Кихот! Нам сдаётся, что ты скатываетесь с высокой вершины своего безумия в бездонную пропасть своей простоты!
Но цирюльник, который ранее уже неоднократно высказывал ту же самую мысль, что и священник, спросил Дон Кихота, в чем заключались бы необходимые предосторожности для Дон Кихота, что в его понимании профилактика, и как, по его словам, она должна была осуществляться, ведь, возможно, это могли бы случиться всякие дурацкие нелепицы, которые составляют бесконечный список дерзких предупреждений, которые обычно преподносятся королям придворными лизоблюдами.
– Мои предложения, сеньор брадобрей, – надменно сказал Дон Кихот, – не могут быть нелепыми по определению! Но не вам понять, сударь, насколько они лепы! Не вам!
– Да я в принципе молчу, я ничего не говорю, я говорю это не потому, что потому… – смутился цирюльник, – а потому, что мне не надо повторять вам, что все или почти все самые благие намерения, преподносимые Вашему Величеству, или невозможны, или бессмысленны, или даже идут во вред королю и королевству!
– Ну, мой друг, – ответил Дон Кихот, – вы даёте! Они не невозможные и не глупые, не нелепые, а самые простые, самые рассправедливые, рассамые рассудительные и раскороткие, точнее, краткие и такие дельные-раздельные, какие только могут прийти в голову любому арбитру!
– Вашей милости не трудно говорить, сеньор Дон Кихот?
– Легко!
– Тогда не будете ли вы любезны поведать нам суть вашего проекта? – сказал священник.
– Я бы не хотел, – скривился Дон Кихот, – распинаться об этом здесь и сейчас, на Агоре, потому что не пройдёт и пары часов, как мои мысли улепетнут отсюда и сразу же достигнут ушей всяких двурушных советников и клешневиков- наушников, и благодарность и награду за мою работу, как всегда, получу отнюдь не я, а другие, чёрт бы их побрал! А мне в итоге достанутся одни оплеухи и пинки! Мне это надо?