Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 1)
Дон Кихот Ламанчский
Том 2
Мигель де Сервантес
© Мигель де Сервантес, 2025
© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2025
© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2025
ISBN 978-5-0067-9051-3 (т. 2)
ISBN 978-5-4498-4713-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие к Читателю
Видит Бог, и с какой радостью ты, должно быть, ждёшь сейчас, о, Препрославленнейший Читатель или любой бедный простолюдин, оглашения этого предисловия, полагая, что найдёшь в нем месть, ссору и оскорбления автора второго, поддельного, подковёрного и извращённейшего Дон Кихота, который, как говорится, зачат в Тордесильясе, а на свет выполз в Таррагоне! Ибо, поистине, я бы ни при каких обстоятельствах не доставил тебе такого удовольствия; поскольку даже если обиды и пробуждают гнев в самых тихих и богобоязненых сердцах, в моём случае это правило является исключением. Ты хотел бы, чтобы я отдал ему честь осла, наглеца, глупца или дерзкого мальчишки, и так бы его и назвал, но мне претит пускать в голову такую мысль – во что бы то ни стало покарать его за его грех и сожрать вместо горбушки, а там будь что будет. Что я не мог не почувствовать, и что поневоле по-настоящему задело меня, так это то, что он подметил мою старость и немощь, как будто это в моих силах было по мановению волшебной палочки остановить время, чтобы оно обошло меня стороной, или если бы моя слабость родилась в какой-нибудь таверне, за обоюдной кружкой вина и пьяным увечьем, а не в самом высоком событии, которое видели прошедшие века, нынешние и будущие, и каких никому не дано увидеть в грядущем. Если мои раны бросаются в глаза тому, кто на них смотрит, и не красят меня, они наверняка будут оценены, по крайней мере, в глазах тех, кто знает, где и как они были получены и знают, что солдат скорее выберет умереть в бою, чем остаться свободным, но спасаясь бегством; и это во мне так было всегда, и если бы сейчас мне предложили обрести невозможное и вернуть невозвратимое, я бы выбрал путь снова повторить тот удивительный поход, в котором я участвовал и получить свои раны, нежели остаться дома и не участвовать в нём. Звёзды, которые солдат демонстрирует на лице и груди, – это звёзды, которые ведут на небеса чести и желания заслуженной славы, и я должен был предупредить, что это понимание пришло ко мне не с седыми волосами, а с зрелостью, которая обычно приходит с опытом. Я также почувствовал, что он называет меня невежественным завистником и, как самому невежественному пеньку, объясняет мне, в чём было моё невежество; что на самом деле из двух видов засити, которые существуют, я знаю только одну – святую, благородную, одновременно благонамеренную и стойкую зависть, во всём устремлённую к добру и благу; и, поскольку это так, как есть, я не смогу найти в себе силы преследовать ни одного священника, и более того, если он вдобавок свил гнездо в Священном Трибунале, и если он сказал это от имени того, от кого, как ему кажется, он это сказал, он обманулся во всем и пребываети в заблуждении: ибо насамом деле я до глубины души влсхищаюсь его остроумием, восхищаюсь делами и непрерывными и добродетельными его занятиями. Но на самом деле я благодарен этому господину автору за то, что он сказал, что мои романы скорее сатирические, чем образцовые в назидании, но они на самом деле хороши, и не могли бы быть таковыми, если бы в них не было всего этого. Мне кажется, что ты, о дражайший мой читатель, не в меру расслабился, когда говоришь мне, что я слишком ограничен в своих мстительных порывах, и что чрезмерно сдержан в рамках своей скромности, и зная, что скорбящему, как правило, не воздаётся даже элементарного сочувствия, а как я вижу, огорчение у этого господина, несомненно, велико, потому что он даже кончиком своего кривого носа не осмеливается показаться в открытом поле и при ясном небе, прикрывая своё имя, притворяясь чужой родиной, как будто он совершил какое-то кровосмесительное преступление, предательство или ещё чего хуже против Его Величества. Если, конечно случайно, мой дорогойчитатель, ты познакомишься с ним поближе, скажи ему от меня, что я не в обиде, и что я хорошо знаю, что такое искушения дьявола, и что одно из величайших искушений дьявола – дать человеку понять, что он может написать и напечатать книгу, которая принесет ему столько же славы, сколько и денег, и сколько денег, столько и славы; и в подтверждение этого я хочу, чтобы ты в своем добром даре и благодати рассказал ему эту историю:
«Как-то раз в Севилье обретался один сумасшедший, который нёс самую смешную пургу и помешался на теме, до которой не дойдёт фантазия ни одного сумасшедшего в мире. И вот до чего додумался этот негодяй – было так, что он сделал из заострённой на конце тростниковой тростинки дудочку, и, когда он ловил в округе какую-нибудь собаку, неважно где, либо на улице или где-нибудь ещё, одной ногой он прихватывал её заднюю ногу, а другой рукой поднимал ее переднюю лапу, и, как только ему удавалось ухитриться, он вставлял дудочку в ту часть тела собаки, которая… и дуя в неё, он превращал пса в круглый шарик, типа мяча; и, если ему очень везло, он дважды хлопал того по животу и отпускал, говоря окружающим, которых всегда было до одури много: „Додумаются ли ваши милости, что теперь не составит труда даже собаку надуть?“»
Не подумает ли ваша милость теперь, что писать книгу – это лёгкая работа и писание не составит труда? Что ж… Если эта история ему не понравится, тысможешь рассказать ему, о, мой блвагосклонный и преданный друг читатель, другую историю, которая тоже о сумасшедшем и тоже о собаке:
«В Кордове жил да был ещё один сумасшедший, у которого был обычай, или лучше сказать пристрастие таскать на голове изрядный кусман мраморной плиты или увесистый булыжник, вывернутый из мостовой, и когда он натыкался на какую-нибудь неосторожную бродячую паршивую псину, он незаметно, медленно и тихо подкрадывался к ней и со страшным воей сбрасывал свой смертельный груз со своей головы. Представляете, как нравилось это собаке, когда она убегала от него, издавая лай и вой, и не могла останавиться, пробегая целых три улицы кряду. И как-то случилось так, что среди собак, на которых этот псих выгрузил груз, была одна собака с фермы, которую очень любил ее владелец. Пёс на секунду оборвал пение, потом истошно завыл, потому что каменюга ударила его прямо по голове, и испуганный пёс устроил такой концерт, что его истошное пение дошло до его хозяина, который недолго думая, схватил полный аршин и бросился на сумасшедшего, в результате чего так отходил его со всех сторон, чтоу того не осталось ни одной здоровой кости; и на каждой палке, которую доставалась сумасшедшему, было написано: «Собака-вор, с моей гончей так? Разве ты не видел, тварь, что это была моя гончая псина?» И, повторив ему имя гончей много раз, послал по полусмерти избитого сумасшедшего пинком восвояси. Безумец, наглядно получив такой изумительный урок, удалился, и более месяца не показывался на площади; по прошествии же этого времени он вернулся со своим изобретением и с ещё большим грузом на голове. Теперь он каждый раз тихохонько подкрадывался к очередной собаке и, внимательно оглядев ее, перетаптывался с места на место, и не решаясь швырнуть камень, всё время повторял:
«Это гончая! Может, не надо! Итак, воздержимся!»
В итоге всех собак, с которыми он отныне сталкивался, неважно, был ли это дог или дворняжка, он называл «гончими»; и поэтому камень в псину предпочитал не бросать…
Возможно, такая удача может случиться с этим историком: он не посмеет больше отпускать добычу своего остроумия в своих книгах, которые, будучи плохими, при том тяжелее камней. Скажите ему также, что как бы он мне ни грозил, что он лишит меня прибыли своей книгой, и я не получаю ни гроша, в свою очередь, эта угроза сама ничего не стоит, и что, соглашаясь облечься в знаменитую интермедию из Перенденги, эту обязательную закуску шалопаев, я отвечаю ему, что да здравствует Двадцать четвертое число, милорд, и Христос со всеми. Да здравствует великий граф Лемосский, чья хорошо известна христианская и человеколюбивая позиция, чья щедрость превозносима наделёнными, несмотря на все неудачи моего недолгого состояния, и он поддерживает меня, как может, и да здравствует величайшее милосердие самого просвещенного чела из Толедо, дона Бернардо де Сандоваля-и-Рохаса., и даже если бы в мире не было никаких типографий, и даже если бы они были напечатали против меня больше книг, чем букв в куплетах Минго Ревульго. Эти два принца, не требуя от меня ни лести, ни каких-либо других похвал и благодарностей, исключительно по своей доброте взяли на себя задачу оказать мне милость и благосклонность; и в этом я оказался более осчастливлен и богат, чем если бы удача обычным кривым путём привела меня на их вершину. Честь может быть и у бедного, но никак не у порочного; бедность может лишить благородства, задавить его, скрутить, но никак не избавить от него полностью; но поскольку добродетель проливает свет сквозь щели нищеты, шлёт лучи даже несмотря на лютую бедность низших, тот таким образом она становится достоянием высоких и благородных умов и добивается их уважения и почитания, и, следовательно, дарит благоприятствие всем сущим. И не говори никому и тем более мне ничего больше, любезный мой читатель. и я не хочу говорить тебе ничего больше, но предупреждаю тебя, чтобы ты учитывал, что эта вторая часть Дон Кихота, которую я предлагаю тебе, вырезана тем же мастером и из того же сукна, что и первая, и что в ней я даю тебе Дон Кихота живого, распятого и, наконец, мертвого и погребенного, дабы никому и в голову не пришло говорить, что он видел то-то и то-то, и никто никогда не осмелился предъявить ему новых свидетельств жизни героя, ибо прошлых больше чем нужно, а также достаточно того, что честный человек честно сообщил о его незаметных глупостях, не желая снова вникать в них: что изобилие деталей, даже хороших, заставляет праздных не ценить их, а нехватка деталей пусть плохих, но уместных, не может быть не оценена благодарными. Забудь, что я просил тебя подождать с Persiles, её я уже заканчиваю, и не торопи со второй частью «Галатеи»!