Мидзуки Цудзимура – Наша цель – лучшее аниме сезона! (страница 8)

От направленного на нее пристального взгляда Сайто смутилась, торопливо отвернулась, попросила Юкисиро поспешить и, хлопнув дверью, исчезла в помещении студии.

– Правда, страшная у нас начальница? – весело спросил Юкисиро. – При случае обязательно представлю вас друг другу как следует. Очень интересная девочка.

– Представьте непременно… Спасибо.

В последние годы в режиссеры шло довольно много женщин. Большинство людей на этом посту, вне зависимости от пола, отличаются настойчивостью и легкой склонностью к садизму. Одзи и, видимо, Сайто не исключения. За плечом режиссера-садиста обычно стоит закаленный не хуже самурая продюсер, который молча исполняет все его прихоти. Словоохотливый Юкисиро немного выбивался из этого образа, но чувствовалось, что он с Сайто как шелковый.

«А я?»

В самом деле, что думают окружающие о Каяко с Одзи? Настанет ли день, когда и она будет так же гордо стоять рядом со своим режиссером, ее стараниями таким же загнанно-прекрасным?

– Надеюсь, он найдется, – бросил на прощание Юкисиро, и Каяко разом пришла в себя. Ее собеседник загадочно улыбнулся. Но она и удивиться не успела, как он добавил:

– Я про Одзи. Надеюсь, найдется.

– Ума не приложу, о чем вы, – наконец выдавила из себя Каяко.

– С нетерпением жду презентации! Пресс-конференция же будет открытая? Можно и нам с Сайто заглянуть к вам на огонек? Там заодно ее вам и представлю в спокойной обстановке. Она, кстати, упоминала, что большая поклонница Одзи.

Все так же улыбаясь, он наконец ушел.

Дождавшись, когда останется в полном одиночестве, Каяко стукнула автомат с напитками. Гулкий удар пронесся по этажу, дрогнул пол. Поддавшись досаде, женщина еще и стену пнула. Однако только ушибла ногу, а раздражение никуда не делось. В мозгу намертво запечатлелась ухмылка Юкисиро.

«Придурок, даром что личико смазливое!» – мысленно выругалась Каяко. Пропади они все пропадом: и этот засранец, и Одзи, и она сама.

Запись закончили практически в ночи. Годзё с командой пригласили ее поужинать вместе со всеми, но Каяко отказалась и с тяжелым сердцем потащилась в «Эдж».

У них на работе не различали день и ночь. Студию никогда не закрывали, и тут всегда кто-нибудь да работал. На первом этаже так и вовсе круглыми сутками не выключали свет.

А как второй этаж? Наверное, все уже разошлись?

Каяко подняла глаза к тьме, в которую уходил лестничный пролет, и передумала сейчас возвращаться за рабочее место. И хотя сама отказалась от приглашения поужинать, ей не хватало силы воли в такие минуты оставаться одной.

Поэтому она тихонько открыла дверь кабинета ключевой анимации и застала там одного-единственного человека. Что он тут делает в такой час и почему именно он? Так или иначе, на звук открывшейся двери обернулся тот самый Сакомидзу, который так показательно вчера ее не заметил.

Видимо, со времени их последней встречи он успел заскочить домой, потому что вместо безразмерной футболки на нем теперь красовалась фланелевая рубашка, основательно заправленная в штаны и подпоясанная ремнем.

Их взгляды столкнулись.

– Добрый вечер… Заработался?

– Угу, – односложно, но все-таки буркнул Сакомидзу, и даже такой ответ немножко порадовал Каяко. Впрочем, художник тут же отвернулся и принялся рисовать.

Очки он поменял на более изящные, с тонкими линзами.

«Уф! Может, вчера просто ради разнообразия надел», – подумала Каяко, и у нее отлегло от сердца.

В кабинете царила тишина. На всем этаже только карандаш шелестел по бумаге. Каяко задумалась, не оставить ли человека в покое, но в итоге решила остаться. Поставила позади поглощенного работой аниматора табуретку, как будто так и положено, и принялась наблюдать, как контуры заполняют бумагу.

Сакомидзу был фрилансером.

Студия «Эдж» вообще практически не держала штатных аниматоров. Многие работали по временному контракту и по мере необходимости перетаскивали свои вещи за выделенный для них стол.

Помимо тех, кто работал в студии, некоторые трудились из дома, и у каждого карьера складывалась по-разному. Самые рукастые разрывались между заказами разных студий, и некоторые из них даже заканчивали сторонние проекты прямо тут, в «Эдж». Им никто не мешал, и штатные сотрудники закрывали на такое глаза.

В их работе прежде всего ценилась способность выдавать колоссальное количество без потери качества, и на студии царила тишина немого превозмогания. Нередко, пока приходилось ждать, когда же наконец сдадут ключевую анимацию, Каяко пыталась немного разговорить работников анимационного фронта. Ей часто говорили, что подобную заботу больше проявляют женщины-продюсеры, нежели мужчины: она спрашивала, достаточно ли все спят, никто ли не болеет, и просила не надрывать силы.

Порой, когда из-за плотного графика счет шел на минуты, Каяко чуть ли не молилась на них. «Уже трое суток не сплю», – пожаловалась она как-то раз, и, обычно бессловесные, аниматоры понимающе угукнули и тут же ускорились. Тогда она от переполнившей ее благодарности даже не нашлась что и сказать.

С Сакомидзу она познакомилась давно и очень его уважала. Он никогда не кривился, когда продюсер сидела у него над душой, не жаловался, что ее присутствие на него давит, и всегда как-то легко и непринужденно выполнял свою часть работы точно в срок. А анимировал при этом так, что при виде готовых кадров Каяко много раз вскрикивала: она не знала, как еще охарактеризовать его стиль, кроме как «концентрированное очарование».

Вздрагивая от красоты, которая превосходила все самые дерзкие мечтания коллег и режиссеров, Каяко выносила вердикт: «Сакомидзу, ты гений!» Вот и в этот раз его с огромной готовностью привлекли на «Лиддел».

Они с Сакомидзу настолько сдружились, что он даже согласился сменить очки. И вот в один вечер, когда уже началась основная работа над «Лидделом», он пригласил ее поужинать. Раньше они никуда не ходили тет-а-тет, однако много раз выпивали с другими художниками, поэтому Каяко, недолго думая, согласилась.

Тут-то он и предложил ей начать отношения.

Каяко буквально кожей чувствовала волнение, которое исходило от сидящего напротив нее аниматора. Он протянул ей изумрудно-зеленый футляр с подвеской в виде сердечка, которая лучше любых слов говорила, как серьезно, нежно и неловко мужчина настроен. У Каяко сжалось сердце.

– Прости, – извинилась она.

Он забронировал для них столик во французском ресторане, приоделся в костюм с пиджаком, и Каяко сгорала от стыда, что пришла в простецких штанах, которые отчаянно не сочетались с атмосферой кафе.

Сакомидзу уставился на нее, как будто не верил своим глазам. И в следующий миг пролепетал:

– К чему тогда все эти намеки?

От его слов у Каяко похолодело все внутри.

– Не говори, что у меня красивая душа, не разбрасывайся комплиментами о моей «гениальности». Не спрашивай о здоровье, не предлагай чего-нибудь приготовить поесть, не дари конфеты на Валентинов день[15], а если уж даришь, то по-деловому. Не лично из рук в руки, а тогда же, когда и всем. Чтоб без вопросов было ясно: шоколад обязательный! – Кажется, Каяко впервые слышала от него такую длинную тираду. – Нельзя так!

Вроде бы он обрушился на нее с критикой, но больше всего в память врезалось растерянное, на грани слез, лицо.

– Нельзя так над людьми измываться… Тут бы кто угодно влюбился!

– Прости… Прости, я не специально, – только и повторяла Каяко, чуть не стуча об стол лбом от раскаяния.

Про себя она решила, что после такой сцены больше никогда не появится в этом ресторане. Каяко подняла лицо с раскрасневшимися глазами, только когда Сакомидзу ушел. Перед ней лежало двадцать тысяч иен, которые с лихвой покрывали стоимость заказа, в том числе и то, что съела девушка.

На следующий день Сакомидзу пришел в «Эдж» как ни в чем не бывало и, сосредоточенно уставившись на лист, рисовал. Он всегда неукоснительно соблюдал дедлайны.

Изменилось другое: теперь он не оборачивался, даже когда Каяко к нему обращалась. Упрямо отказался даже от двадцати тысяч, которые она попыталась вернуть.

Когда режиссер и главный аниматор просматривали ключевые кадры эпизода в общем контексте серии, они иногда просили внести правки. Скажем, не понравилось положение челюсти, выражение лица героя. Все замечания Каяко конспектировала, и в ее обязанности входило доносить содержимое конспектов до аниматоров. Все так и происходило, но однажды Сакомидзу прямо посреди объяснений наконец посмотрел ей в глаза и сказал:

– Я буду слушать только режиссера. Если Одзи что-то не устраивает, пусть лично мне объяснит, что именно. Ни вас, ни главного аниматора я слушать не буду. Только Одзи.

С тех пор он полностью игнорировал Каяко, и в таком режиме прошел уже целый месяц.

Но вот уже неделя минула с тех пор, как того самого Одзи след простыл. Завтра Каяко предстояло снова наведаться в «Блу-той» и на этот раз уж точно сообщить Осато, что режиссера будут менять. У Это заканчивалось терпение, и Каяко понимала, что проволочка может стоить ей работы.

И даже в такой дурацкой ситуации ей безумно нравилось наблюдать, как рисует Сакомидзу. Он велел, чтобы она его не хвалила, поэтому с тех самых пор Каяко держала рот на замке. Однако с восхищением все-таки ничего не поделаешь. Он был возмутительно хорош.

Каяко думала, что аниматор ее прогонит, но Сакомидзу молчал. Работал и работал себе дальше, не обращая внимания на гостью за спиной.