Michael Tempestigma – Идеальный кадр (страница 10)
– Та же?
– Сказали – латынь. Похоже на имя.
Она помолчала. Потом развернулась и пошла к машине.
Миша затушил сигарету о стену, сунул в карман.
– Юль.
Она обернулась.
– Ты как?
Она посмотрела на него. Капли стекали по лицу, по волосам, по старому «Зениту» на плече.
– Работа, – сказала она. – Поехали.
Он догнал её, открыл дверь машины. Она села, сразу подняла камеру, проверила настройки.
Миша завёл двигатель.
Дождь стучал по крыше. Дворники ходили туда-сюда, размазывая свет фонарей.
Они выехали в ночь.
Глава 6 –
Центральный парк ночью выглядел не как место свиданий, а как декорация к фильму ужасов. Мокрые деревья, редко встречающие фонари, тени, которые двигались, хотя ветра не было.
Машина остановилась у набережной.
Там уже горели переносные лампы, стояли люди в форме, курили, переговаривались вполголоса. Миша вышел первым, Юля за ним, поправила ремень, включила фонарик.
К ним подошёл оперативник – молодой, стриженный коротко, с усталыми глазами.
– Красновы?
– Да.
– Сюда. Только… вы это… готовьтесь.
Миша нахмурился.
– Что значит "готовьтесь"?
Оперативник махнул рукой и пошёл вперёд.
Они прошли за ним метров двадцать, обогнули кусты, и свет ламп упал на неё.
Женщина сидела на скамейке.
Не лежала, не валялась – именно сидела. Спина прямая, руки сложены на коленях, голова чуть наклонена вперёд, как будто она задумалась и уснула. Куртка расстёгнута, под ней светлая блузка – чистая, без крови, без грязи.
Юля подошла ближе. Свет фонарика скользнул по лицу.
Лица не было.
Вернее, оно было. Но вместо глаз – две ровные, аккуратные впадины. Как будто их вынули хирургически, оставив гладкую кожу век, запавшую внутрь.
Юля замерла на секунду. Потом подняла камеру.
Щелчок.
– Сколько раз? – спросила она ровно.
– Чего? – не понял оперативник.
– Сколько раз он это сделал? С глазами.
– Первый раз, – ответил другой голос.
Они обернулись. К скамейке подошёл следователь – тот самый, новенький из области, который был на первом трупе. Смотрел на Юлю с тем же любопытством.
– В первый раз он трогает глаза, – сказал он. – Раньше было только тело. Теперь лицо.
Юля опустила камеру. Посмотрела на труп.
– Он учится, – сказала она тихо.
– Что?
– Он учится. Ищет. Каждый раз пробует новое.
Следователь хмыкнул.
– Много ты понимаешь.
– Много.
Она снова подняла камеру. Щелчок. Щелчок. Крупный план лица – пустых глазниц, аккуратных, чистых, как будто сделанных скальпелем.
Миша стоял сзади, смотрел на её спину. Она работала. Не думала, не чувствовала – работала.
– Надпись есть? – спросил он.
– Есть, – оперативник махнул рукой на живот. – То же самое.
Юля перевела камеру ниже. На коже, чуть выше пупка, те же ровные буквы.
Щелчок.
– Пальцы, – сказала она вдруг.
– Что пальцы?
– Посмотрите на пальцы.
Все посмотрели.
Руки лежали на коленях, сложенные одна на другую. Пальцы были чистыми, без колец, без грязи. Но на подушечках – мелкие, едва заметные порезы. Свежие. Крест-накрест. Как будто кто-то играл с ней, резал кожу, пока она ещё была жива.
– Он их трогал, – сказала Юля. – Держал за руки. Долго.
Следователь побледнел.
– Откуда ты…
– Потому что Голубев рассказывал, – перебил Миша. – У него на руке такой же крест. Только ожог.
Тишина повисла над скамейкой. Только дождь шуршал по листьям и гудели лампы.
Юля сделала последний кадр – общий план: женщина сидит на скамейке, пустые глаза смотрят в никуда, руки сложены на коленях.
Щелчок.
– Заканчивайте тут, – сказала она, опуская камеру. – Я сняла всё.