Michael Tempestigma – Город Грей-Рок (страница 1)
Michael Tempestigma
Город Грей-Рок
В Грей-Роке не бывает «после дождя». Бывает «между дождями». Так же и с правдой. Она не наступает – она просто ненадолго показывается, чтобы было яснее видно, по кому плакать.
– Поучения старого Шкипера с доков
Глава 1 Дождь и Виски
Город выжимал из себя воду, как пьяница – последние капли из бутылки. Дождь в Грей-Роке никогда не лил; он лежал в воздухе мертвой, холодной дымкой, пропитывая всё насквозь: плащ, сигареты, душу. Я шёл, не разбирая дороги, ноги сами волокли меня по знакомым, замызганным улицам. Фонари были похожи на расплывчатые жёлтые пятна на мокром холсте ночи.
В кармане позвякивала фляжка. Почти пустая. Я приложился к горлышку, и дешёвый виски обжёг горло скупым, знакомым утешением. Месяц. Целый месяц, как я стал никем. Как я перестал быть копом. Как мир лишился ещё одного идиота, полагавшего, что можно что-то изменить.
Из подворотни послышался шёпот.
– Небось, замёрз? Заходи, согреемся.
Я просто мотнул головой и пошагал дальше… Молодая, старая – какая разница. У всех у них в этих подворотнях были одинаковые, пустые глаза. Проходя глубже в кишки города. Мой район. Моя помойка.
Мозг отказывался думать, и я был ему за это благодарен. Мысли – это роскошь, которую я не мог себе позволить. Оставались только рефлексы: сделать глоток, затянуться окурком, найти дорогу к той конуре, что я теперь называл домом.
Вдруг я споткнулся. Чёрт. Оступился о разбитую бутылку, валявшуюся в луже. Рука сама потянулась к кобуре, которой там уже не было. Просто привычка, глупая, как всё остальное. Только пустота под мокрой тканью плаща.
– Кэролли! Эй, Кэролли!
Я медленно обернулся. Из дверей подслеповатого бара «Якорь» на меня смотрел Барни, вытирая руки о засаленный фартук. Его лицо, похожее на испорченный печёный картофель, кривилось в подобии улыбки.
– Опять по кабакам шляешься? Заходи, согрею. Настоящее тут есть, не то дерьмо, что ты пьёшь.
Я помотал головой, пытаясь протолкнуть сквозь алкогольную пелену хоть одну внятную мысль.
– В другой раз, Барни. Я уже на дне.
– Смотри не захлебнись, – хрипло рассмеялся он. – Кстати, к тебе дама приходила. Ждала, ждала. Уехала на чёрном лимузине. Настоящая леди, понимаешь? Спросила Марка Кэролли. Я уж думал, ты к богатым клиентам подался.
Дама. Лимузин. Слова казались такими же нереальными, как и эта вся ночь. Я фыркнул, вытер мокрое лицо ладонью.
– Наверное, перепутала. Или ты перепил.
– Глаза у меня ещё хорошие, – обиделся Барни. – Говорит, зайдёт завтра. Смотри, не проспи свою удачу.
Удача. Смешное слово. Оно сюда не подходило, как кружевное бельё в сточную канаву. Я просто помахал ему рукой и поплёлся дальше, к своему дому. К своей конуре на третьем этаже здания, где лифт вечно хандрил.
Лечь. Вырубиться. Забыть. Это был единственный план.
Я не знал тогда, что Барни не соврал. И что утро принесёт с собой не просто свинцовое похмелье, а женщину. Женщину с глазами цвета зимнего неба и пачкой денег, от которой пахло бедой. С этими мыслями я поднимаюсь наверх.
Но это уже будет завтра. А сегодня был только дождь. И виски.
Виски сделало своё дело. Чёрная, бессознательная пустота накрыла меня с головой. Но ненадолго.
Что-то стучало. Монотонно, настойчиво, прямо в висок. Сперва я подумал – опять этот чёртов водопровод. Потом до меня дошло – это моя собственная башка. В ней кто-то отбивал дробь тупым молотком, налитой свинцом.
Я открыл один глаз. Потом второй. Комната плыла в полумраке, как под водой. Свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, падал на пустую фляжку и окурок в пепельнице. Пахло затхлостью, табачной золой и тоской.
Четыре пятнадцать утра. Цифры на будильнике врезались в сетчатку. Чёрт. Середина ночи для нормальных людей. Для меня – очередной акт бессмысленного существования.
С дивана пришлось подниматься частями. Сперва туловище, потом ноги. Голова протестовала, угрожая расколоться пополам. Я побрёл в угол, к умывальнику. Раковина была ржавой, зеркало над ней – потёртым, в жёлтых разводах. И в этом зеркале меня ждал тот ещё тип.
Я вгляделся. Обвисшее лицо, щетина в два дня, глаза, похожие на выгоревшие угли. Волосы торчали, как пакля. Этот тип явно проиграл драку. И не одну.
– Ну и что на себя смотришь, Кэролли? – хрипло спросил я у своего отражения. Голос был скрипучим, будто давно не использовался по назначению. – Красавчик. Прямо джентльмен удачи.
Зеркало молчало. Оно знало ответ лучше меня.
– Всего месяц, – продолжал я, пытаясь поймать взгляд того человека в зазеркалье. – Всего месяц, как ты не носишь жетон. А выглядишь так, будто тебя месяц таскали по канализации. Или ты сам в ней валялся.
Я плеснул в лицо ледяной воды. Не помогло. Только резкая боль пронзила лоб.
– Вэнс, – выдохнул я имя, глядя на капли, стекающие по стеклу. – Артур Вэнс. Мой напарник. А теперь – капитан. Сидит в своём тёплом кабинете, пьёт кофе и ставит галочки в бумагах. А ты тут. Потому что не смог заткнуться. Потому что полез против системы.
Система. Большая, жирная машина по перемалыванию душ. Я ткнул в неё палкой, а она меня выплюнула. И теперь я здесь. Смотрю на себя в ржавое зеркало в четыре утра.
– И кому ты нужен? – спросил я у своего двойника. – Барни? Девкам с угла? Они тебя знают. Знают, что ты бывший коп. Что ты опустился. Что с тебя уже нечего взять.
В голове всплыло вчерашнее: «К тебе дама приходила. На лимузине».
– Бред, – проворчал я. – Приснилось. Или Барни тоже перебрал.
Но сомнение уже засело где-то глубоко, под слоем виски и самоотвращения. Как крошечная заноза.
Я отшатнулся от зеркала. Мне стало противно смотреть на этого человека. На себя.
– Ладно, Кэролли, – прохрипел я, поворачиваясь к комнате. – Шоу окончено. Пора заливать пожар новой порцией дерьма из бутылки. Или пытаться заснуть. Что хуже – ещё не решил.
Я плюхнулся обратно на диван. Четыре двадцать пять. До утра ещё целая вечность. Я закрыл глаза, пытаясь загнать обратно того жалкого типа из зеркала. Но он уже вылез. И теперь тихо сидел в углу моего сознания, напоминая, кем я стал. И главное – почему.
Где-то за окном с воем пронёсся автомобиль. Или это просто ветер выл в трубах. В Грей-Роке одно и то же.
Сознание вернулось ко мне не светом, а звуком. Навязчивым, пронзительным, впивающимся в мозг, как шило.
– Эй, скучный… не хочешь скоротать время?
Голос был хриплым от дешёвых сигарет и ночи, проведённой на холоде. Женский, но без единой нотки тепла. Профессиональный, отработанный до автоматизма выкрик.
Я застонал и вжался лицом в подушку, пытаясь заглушить звук.
Без толку. А тут другой голос… чуть моложе, подхватил эстафету с улицы под моим окном.
– С ней дорого, а со мной – дёшево! Иди сюда!
Шесть сорок пять утра. Рассвет в этом районе означал не начало нового дня, а окончание ночной смены для девиц лёгкого поведения. Последние отчаянные попытки сорвать куш перед тем, как уползти в свои берлоги. Их голоса сливались с воем далёкой сирены и рокотом мусоровоза – утренней симфонией Грей-Рока.
Я пнул сползшее на пол одеяло. Спать больше не получалось. Головная боль сменилась тупой, ноющей пустотой. Желудок напоминал о себе едким соком. Похмелье вступало в свои законные права.
С трудом поднявшись, я побрёл к окну. Щель в занавеске была достаточно широкой, чтобы увидеть сцену внизу. Две фигуры в коротких юбках и ярких, не по погоде, куртках топтались на углу, подставляя лица моросящему дождю. Одна, постарше, затягивалась сигаретой, её лицо было жёстким и усталым. Другая, молоденькая, прыгала с ноги на ногу, пытаясь согреться, и настойчиво заглядывала в проезжающие машины.
– Идиоты, – сипло пробормотал я, обращаясь больше к самому себе, чем к ним. – Морозить задницы за жалкие гроши. Лучше бы спали.
Но кто я такой, чтобы их судить? Я валялся на провалившемся диване в нетопленной конуре, а моим единственным достижением за месяц стало умение пить самый дешёвый виски, не морщась. Мы все здесь были кем-то вроде ночных бабочек – только одни продавали тело, а другие – остатки совести и былой репутации.
Желудок снова скрутило. Пора было что-то делать. Или выпить. Или найти завалявшую где-то банку консервов. Или просто снова рухнуть лицом в подушку и ждать, пока этот день как-нибудь сам себя изживёт.
Я потянулся к фляжке, стоявшей на ящике вместо тумбочки. Она была пуста. Надежда на лёгкий путь отключки рухнула. Оставался только один вариант – встретить утро лицом к лицу. С его кислотной тошнотой, голодом и воспоминаниями о вчерашних словах Барни.
Дама. На лимузине.
Может, оно и к лучшему, что она не застала меня в таком виде. Хотя… какая, к чёрту, разница?
Семь часов. Без пяти, без десяти – ровно семь. Время, когда честные люди пьют кофе, завязывают галстуки и целуют жён перед работой. Моё утро начиналось с того, что я отдирал от лица прилипшую к щеке крошку штукатурки и прислушивался к тому, как где-то внизу хлопнула дверь – одна из ночных бабочек, наконец, уползла в свою щель.
Вставать было противно. Тело ломило, будто меня переехал тот самый лимузин, о котором болтал Барни. Сознание упорно цеплялось за сон, но желудок настаивал на своём. Он напоминал о себе едким пустотным спазмом. На кухне, если можно было назвать кухней угол с горящей плитой, я нашёл завалявшуюся жестянку с надписью «Тушёнка». Внутри был засохший комок жира и пара коричневых крошек. Я протолкнул это в себя, как топливо в бак старого грузовика. Но долгий сон – роскошь для тех, у кого есть счета. А у меня были только долги и пустота в карманах.