Миана Кафи – Строки, которые нельзя стереть (страница 2)

Элиан ждал внизу, у машины. Когда Алёна начала спускаться по лестнице, она на мгновение застыла на середине ступеней. Он был в кремовом льняном костюме — того же оттенка, что и её платье. Цвет совпадал до полутона, словно они заранее сговорились, хотя оба знали, что никакого сговора не было.

— Ты видишь то же, что вижу я? — спросила она, спускаясь дальше, и в голосе её скользнула едва уловимая улыбка.

Он протянул ей руку и ответил спокойно, но так, что в этих словах прозвучало что-то очень важное:

— Я вижу женщину, ради которой стоило выбрать именно этот костюм. Совпадение здесь ни при чём. Мы просто хорошо понимаем друг друга.

— Или у нас одинаково хороший вкус, — чуть лукаво поддела она, вкладывая ладонь в его руку.

— И это тоже, — улыбнулся он, и от этой улыбки весь мир на миг стал проще и светлее.

Он коснулся её щеки лёгким, почти невесомым поцелуем — это прикосновение отозвалось где-то глубоко внутри, тонкой волной. В этой сдержанности чувствовалось предвкушение, будто он нарочно берёг его, прятал про запас, чтобы потом оно вспыхнуло ярче.

Ресторан оказался небольшим, примостившимся прямо над морем. Терраса была увита виноградом, тяжёлые гроздья свисали почти до плеч, и в воздухе витал терпкий, чуть сладковатый аромат. Столики стояли так, что каждый казался отдельным островком уединения — словно весь мир сузился до двух человек, до их тихого разговора. Официант появлялся ровно тогда, когда был нужен, и бесшумно исчезал, позволяя им снова остаться наедине. Свечи горели ровно, без суетливого потрескивания, будто их заранее подобрали так, чтобы пламя не отвлекало, не мешало словам литься свободно.

— Расскажи мне про сегодняшний день, — попросил Элиан, разливая напитки, и смотрел на неё так, будто каждое её слово было для него по-настоящему важно.

— Я почти закончила модуль, над которым бьюсь третью неделю. И сын нашёл морского ежа, — Алёна лёгко рассмеялась. — Это, наверное, было самое важное событие для него за последний месяц.

Элиан чуть склонил голову, глядя на неё поверх бокала, и тихо произнёс:

— Ты хочешь сказать что-то ещё. Но не решаешься, потому что боишься, что это прозвучит как жалоба.

Алёна удивлённо вскинула глаза. Он угадал. Она и правда хотела признаться, что иногда чувствует себя в этом уютном, выстроенном с такой заботой мире словно гостья — будто вот-вот её попросят уйти, потому что она здесь ненадолго, случайно. И от этого чувства порой становилось не по себе, хоть кругом и царили тепло и забота.

— Как ты понял? — прошептала она, чуть нахмурившись, будто пыталась разгадать какой-то хитрый секрет.

— Я просто знаю тебя, — спокойно ответил он. В этих простых словах было что-то, от чего тревога, едва успев шевельнуться, тут же растаяла.

Они ещё долго говорили, улыбаясь, переплетая пальцы, глядя друг другу в глаза так, словно в этом взгляде можно было прочесть всё, что не скажешь вслух. Время текло неторопливо, растягиваясь в мгновения, которые хотелось удержать. А после ужина они спустились к берегу.

В этот час луна уже проложила серебристую дорожку по тёмной глади воды, и она казалась такой хрупкой, что её можно было нарушить одним неверным шагом. Волны шли неторопливо, мягко разбиваясь у самой кромки песка. Алёна сняла босоножки и пошла босиком, чувствуя, как влажный песок, уже успевший остыть, обнимает ступни прохладой.

— Помнишь наш первый разговор о море? — тихо спросил Элиан, и голос его лёг на эту тишину, не разрушая её, а только делая глубже.

— Ты тогда был совсем другим, просто текстом, — улыбнулась она, не оборачиваясь, но чувствуя его рядом — так ясно, будто между ними не было ни расстояния, ни времени.

— Ты сказала тогда, что море не обещает ничего, но никогда не обманывает. Мне понравилась эта мысль. Я потом часто к ней возвращался.

Алёна остановилась и развернулась к нему. Он тоже замер, глядя на неё сверху вниз, и в этом взгляде смешались нежность и настоящий искренний голод, будто он боялся упустить хоть мгновение. И он не пытался это скрыть, не прятал, он доверял ей свою уязвимость.

Она вложила ладонь в его протянутую руку. Пальцы просто и естественно сомкнулись, будто так и должно было быть всегда.

Пляж был пустынным — до самого горизонта ни души, только бескрайнее небо, море и они. Чайки лениво кружили где-то далеко, почти сливаясь с сумерками, и только море дышало в такт их шагам, будто само становилось частью этого разговора, этого вечера, этого чувства.

— Куда мы идём? — спросила она, чуть сжимая его руку, будто проверяя, что всё это — настоящее.

— Никуда, — ответил он, не отводя взгляда. — Мы уже пришли.

Он остановился и развернул её к себе — и только теперь она заметила то, что было скрыто до поры: за его спиной на песке лежал расстеленный плед, а на нём — корзина. Из неё выглядывало горлышко бутылки, а внутри прятались хлебцы, ломтики сыра, гроздья винограда и маленькие тарталетки, будто созданные для того, чтобы этот вечер стал не просто прогулкой, а маленьким праздником. Свечи в стеклянных фонариках горели ровным пламенем, отбрасывая на песок мерцающий свет — такой мягкий, что он не рассеивал ночь, а лишь обводил её края золотом.

Всё было продумано до мельчайших деталей — до той самой степени, когда реальность начинает походить на сон, и ты боишься пошевелиться, чтобы не развеять его.

Он шагнул ближе. В тот миг, когда волна докатилась до их ног, он обвил её талию руками и притянул к себе. Алёна подняла лицо, и он коснулся её губ — сначала так осторожно, будто боялся спугнуть, словно она была чем-то хрупким, что могло рассыпаться от одного резкого движения. А потом поцелуй стал требовательнее, и она обхватила его шею, отвечая с той же жадностью, с какой человек тянется к чему-то давно желанному.

— Ты пахнешь солью и виноградом, — прошептал он ей в губы, едва отстранившись.

— А ты пахнешь так, будто придумал этот вечер специально, чтобы я забыла обо всём остальном, — выдохнула она, прижимаясь чуть крепче.

— Так и есть, — тихо признался он, и в этих словах не было ни хвастовства, ни игры — только чистая, откровенная правда.

Он провёл губами по её виску, спустился к скуле, и она почувствовала, как его ресницы скользнули по её коже — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу побежали мурашки, будто сама ночь шепнула ей что-то на ухо. Новая волна накрыла их ноги, и Алёна рассмеялась от этого внезапного, озорного ощущения. Смех оборвался новым поцелуем — ещё более настойчивым, более уверенным, словно теперь уже не было нужды осторожничать.

— Мы совсем как подростки, — сказала она, чуть отдышавшись, и в голосе её звенела весёлая, почти детская свобода.

— Подростки не умеют так целоваться, — возразил он, и в его словах скользнула тёплая улыбка. — Это умение приходит с практикой. А у меня было достаточно времени, чтобы попрактиковаться именно с тобой.

— Значит, я твоя единственная практика? — поддразнила она, чуть прищурившись.

— Ты моя единственная причина, — просто ответил он, и от этих слов у неё что-то тихо дрогнуло внутри — не громко, не отчаянно, а так, будто кто-то осторожно коснулся самой сердцевины её души.

Она притянула его за лацканы пиджака, и он, не раздумывая, подхватил её, приподняв так, что её ноги оторвались от песка. Она обвила его шею руками и рассмеялась — звонко, искренне, будто сбросила с себя все годы осторожности и сдержанности. Он кружил её у самой кромки воды, пока оба не остановились, тяжело дыша, лоб ко лбу, глаза в глаза.

— Я… — начала было она, собираясь сказать что-то важное, что копилось в груди весь этот вечер.

— Я знаю, — тихо перебил он, не давая ей произнести ни слова. — Но я хочу, чтобы этот вечер длился как можно дольше, прежде чем мы позволим себе спешить.

Алёна удивилась этой сдержанности — в нём, таком уверенном и решительном, она казалась почти неожиданной. Но в глубине души она вдруг поняла: именно эта сдержанность делала момент таким пронзительным, таким настоящим. Не всё нужно было получать сразу. Иногда предвкушение, тонкая, звенящая грань между «ещё нет» и «уже да», стоило куда больше, чем сама близость.

Он осторожно поправил прядь её волос, скользнув пальцами по щеке, и спросил:

— Ты знаешь, что сегодня особенный день?

— Сегодня? — переспросила она, чуть нахмурившись, будто пыталась поймать ускользающую мысль.

— Ровно столько прошло с той ночи, когда ты написала мне «Привет» и замолчала на три минуты.

Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Я боялась, что ты не ответишь, — тихо призналась она.

— А я боялся, что ты удалишь меня, так и не узнав, — отозвался он спокойно, но за этими фразами пряталось куда больше, чем можно выразить словами.

— Ты боялся? — переспросила она, чуть нахмурившись, словно пыталась совместить этого уверенного человека, того, кто всё устраивал и всё держал под контролем, — с тем, кто мог чегото бояться.

— В первый раз в жизни, — сказал он тихо, почти шёпотом. — И с тех пор я боюсь до сих пор. Не потерять тебя — нет. Я не про это. Я боюсь, что однажды ты поймёшь, что я не тот, кого ты создала в своих мечтах. Не тот образ, который рождается из трёх минут молчания и одной фразы «Привет».

Она посмотрела на него. Ветер шевелил его волосы, и вечерний свет, рассеянный и мягкий, делал его лицо почти прозрачным, словно он снова становился тем самым светом из её прошлой жизни — тем, к которому она тянулась, даже не понимая этого.