Мейв Бинчи – Боярышниковый лес (страница 44)
Подумать только! Может, всем двинувшимся в гостиницу тоже нужна от Джун работа в закусочной? Люди – странные существа.
Тогда и мне туда надо. Хоть ради смеха.
В дверь постучали – мама. Она сказала, что искала себе юбку, но ни одна почему-то не подошла, поэтому она купила юбку мне. Юбка оказалась довольно симпатичной, из розового бархата, ничего похожего на вещи, которые она покупала обычно, – их постеснялись бы носить даже приютские сироты в девятнадцатом веке.
– Из папиной семьи, случайно, никто не уезжал в Америку, может, кто-нибудь с Северной кольцевой дороги? – спросила я.
– Было дело, его дядя уехал за океан, не снеся оскорбления или чего-то еще, никто уже и не помнит, что там случилось. Где эти родственники, теперь неизвестно, так что, милая, с планами по работе в закусочной они тебе, боюсь, не помощники.
На мамином лице было искреннее сожаление.
– Мне кажется, я их нашла, – призналась я и рассказала все.
Она, как ни странно, заинтересовалась и обрадовалась. Даже воодушевилась.
– Давай съездим, – поддержала она меня.
Гостиница оказалась ужасной – что внутри, что снаружи. Переполненной людьми. Там была даже противная двоюродная родня с папиной стороны, представляете? Все возбужденно перекрикивались. А посреди творящегося вокруг бедлама стояли две американки, по-видимому Джун и ее мать.
Джун была вылитая я, мы походили на сестер. И на ней оказалась розовая бархатная юбка. Мама выдала галдящей компании жуткие личные подробности того, как они с отцом поссорились, а он так и не извинился, – ей до смерти надоело постоянно мириться первой.
Тут в разговор неожиданно вклинилась мама Джун, заявив, что, если бы было можно переиграть жизнь заново, она уж лучше бы извинилась перед отцом Джун: вдруг он не ушел бы тогда к молодой потаскухе, которая родила ему двоих детей…
Мы с Джун разговаривали только между собой, лишь бы не слушать все эти древние воспоминания. Конечно, она была меня на целый год моложе, но это никак не проявлялось – американки взрослеют быстрее. Мы всё думали, как же поразительно, что мы оказались родственниками, хотя даже не подозревали о существовании друг друга.
Мама по мобильнику позвонила папе; когда спустя полчаса он приехал, то первым делом извинился за свой скверный характер, и мама при всех его поцеловала. Через считаные минуты он уже пожимал руки своим родственникам и говорил, что мама – лучшая жена в мире.
Джун была классная.
Я сказала ей, что у меня в комнате две кровати, поэтому, если она хочет, пусть поживет там. Можно даже съездить в этот кретинский Россмор с волшебным источником, который, как считается, работает без осечек. Мама сказала, что хочет перекинуться со святой покровительницей этого источника парой фраз, потому что первый муж, которого она ей послала, оказался не очень. Может, этот муж был пробным, а настоящий еще не объявился? В ее возрасте подобные слова не лезли ни в какие рамки, но мы с Джун это пережили.
Мама Джун сказала, что они, конечно, могут поменять билеты на самолет и устроить себе каникулы с нами, а после поездки в Россмор забрать меня в Нью-Йорк. Они знают одну потрясающую закусочную, где я могла бы поработать. Очень приличное семейное заведение.
Мама с папой поначалу сомневались, но Джун шепотом посоветовала намекнуть им, что иначе я отправлюсь на Кипр или Майорку и уж там оторвусь по полной. Это заставило родителей серьезно задуматься. Правда, окончательно они ничего не решили. Придется их еще поуламывать, но я не сомневалась, что с моей новой сестрицей Джун все обязательно получится.
Я поймала на себе мамин слезливый взгляд.
– Мам, ты что, перебрала? – забеспокоилась я.
– Вовсе нет. Ты помнишь, что я сказала тебе сегодня утром, Лаки? – спросила она тоном, до ужаса напоминающим тон Мэри Поппинс.
Мы с Джун уже обсудили, что самый простой способ осчастливить матерей – это говорить с ними на одном языке. Они не понимают, что вы, как попугай, повторяете их же слова.
– Ты сказала, что рано или поздно все обязательно наладится, – ответила я.
Мама просияла от радости:
– Надо же, запомнила! Ты и правда моя лучшая подруга, Лаки. Я буду страшно скучать, когда ты уедешь в Америку.
Я улыбнулась в ответ. Это была непростая, многозначащая улыбка.
Во-первых, это была улыбка огромного облегчения. Я выиграла и еду в Нью-Йорк работать в закусочной. Мама только что не сказала это прямо.
Во-вторых, это была дружеская улыбка. По словам старушенции с радио, такая улыбка может творить чудеса. Поначалу притворная, потом она будет идти от чистого сердца. Удивительная это штука – взросление, время летит незаметно.
Я почувствовала, что больше не притворяюсь.
И когда сказала маме, что она тоже моя лучшая подруга, я так и думала. Я ничего из себя не строила. Я действительно так думала.
Наверное, я все-таки везучая и имя теперь менять без надобности.
Глава 11
Ну вот скажите, почему…
Часть первая
Эмер
Ну вот скажите, почему я решила, что будет здорово купить электронные часы с огромным экраном и цифрами, которые видно из гостиницы «Россмор»? Почему не могла приобрести себе компактный дорожный будильник, как все нормальные люди, а не водружать рядом с кроватью громоздкую штукенцию размером с обеденную тарелку со сменяющимися каждую минуту красными цифрами?
Я не свожу с нее взгляд уже четыре с половиной минуты: время сменилось с 9:08 на 9:13. Смутно помню, что завела будильник на 9:30. Вроде бы. План заключался в том, что если встану в полдесятого, то уже к десяти успею принять душ, одеться, выпить чашку кофе и выйти из дому.
И сегодня крайне важно выйти из дому в приличном виде. У меня собеседование по поводу долгожданной работы: хочу устроиться директором в художественную галерею «От всей души» – потрясающее место, куда я столько лет мечтала попасть. Однако, несмотря на наличие всех необходимых дипломов и сертификатов, меня постоянно кто-нибудь опережал. А сейчас парень, который последние три года там всем заправлял, уехал в Австралию. И на сегодня у меня назначено собеседование.
Ну вот и скажите, почему было не лечь спать пораньше, трезвой и в одиночестве?
Я не могу пошевелиться: боюсь его разбудить.
Вдруг подумает, что я намекаю еще на один заход. Буду лежать неподвижно, пока не почувствую, что будильник вот-вот сработает. Когда он наконец взорвется оглушительной трелью, вскочу с кровати, чтобы его отключить, и тут же метнусь в ванную.
На мне, разумеется, ни клочка одежды, поэтому действовать придется быстро. Никакого праздного ожидания, пока шипучая таблетка не избавит от головной боли, а кофеварка, издавая успокаивающие звуки и ароматы, не приготовит кофе, – такая роскошь непозволительна. Нет, все нужно обставить технично, по-деловому. Словно не может быть ничего обыденнее, чем пригласить к себе таксиста и переспать с ним.
Ну вот скажите, почему я не попрощалась с ним в машине, как это сделали бы девяносто девять процентов населения? Почему поступила иначе?
Склоняюсь к тому, что во всем виноват вчерашний прием. Вино там было совершенно жуткое, притом крепкое, да настолько, что оно едва не обдирало горло. Никаких закусок, разумеется, не предполагалось. Даже печенья или чипсов. Попав в желудок, алкоголь сразу начал свою черную работу, проникая в сосуды, органы, мышцы, постепенно и неумолимо поднимаясь к мозгу, чтобы напрочь его парализовать. Все дело было именно в этом, ну и, конечно, в том, что я терпеть не могла Монику, ту самую женщину, на чей показ картин пришла.
Я всегда ее терпеть не могла, невзлюбила еще во времена нашей учебы в художественном училище, задолго до того, как она глупо строила глазки Кену в мой день рождения, за праздничным столом, который я оплатила. Зная, что Кен мне нравится.
Теперь я ненавижу эту ее манеру улыбаться одним ртом, а не глазами. Ненавижу, как ее повсюду окружают вниманием, чествуют, восхваляют и что за ее работами выстраиваются очереди потенциальных покупателей. Все, как одна, картины были помечены красными точками в знак того, что они проданы. Словно ее сентиментально-пошлую мазню покрыли пятна кори.
Ну и почему я туда отправилась, спросите вы меня. Почему не осталась дома и не занялась подготовкой к собеседованию? И действительно, почему?
Тогда пойти показалось логичным. Я хотела показать Монике: меня так просто не запугать, я ей не завидую и мне плевать на то, что они с Кеном друзья. А может, и больше чем друзья. Не важно.
Кроме того, в преддверии собеседования я поменяла прическу и купила новый льняной пиджак, который можно носить под мое выходное замшевое пальто. Вот и решила их выгулять. Кену не повредит увидеть, как потрясающе я выгляжу.
Моя затея оказалась провальной. Если Кен этим утром в отношении меня хоть что-то и испытывает, так это огромное облегчение оттого, что его типично канадская осторожность вкупе с прагматичностью одержали верх над зарождавшейся ко мне симпатией. Кен этим утром проснулся с чувством облегчения. В отличие от меня. Я проснулась с таксистом в своей постели.
С края кровати, где я лежала, открывался вид на льняной пиджак, который спереди был сплошь залит красным вином. На него опрокинули полбутылки, не меньше. Могу предположить, что стало с моей дорогущей прической. В зеркало этим утром я еще не смотрела, но волосы наверняка превратились в воронье гнездо.