Мейв Бинчи – Боярышниковый лес (страница 43)

Кого им еще в старшие дочери подавай? Мать Терезу?

В общем, этот июнь у семейства О’Лири выдался довольно унылым. Я очень вежливо сказала, мол, нет, спасибо, мне не хочется замечательно отдохнуть со всей семьей в Россморе. С еще более подчеркнутой вежливостью уточнила: нет, я не считаю, что своим отношением проявляю к родителям черную неблагодарность, просто не горю желанием гулять по берегу реки, пробираться сквозь колючие заросли или следить за тем, чтобы Катриона с Джастином не свернули себе шею в парке аттракционов. И нет, я не думаю, что за две недели смогу завести там чудесных друзей. И стоит родителям сказать лишь одно слово, я тут же перестану действовать им на нервы и умчусь в Нью-Йорк, к своей заветной закусочной, блинчикам и рогаликам.

А они попросили меня выкинуть это, пожалуйста, из головы, потому что такому просто не бывать.

Тогда я поднялась к себе в комнату, заперла дверь от Катрионы и Джастина и посмотрела в зеркало. Я не была дурнушкой: обычное лицо без лишней растительности или прыщей. Не была и красоткой. Просто девушка с приятной внешностью – такая понравилась бы всем посетителям закусочной, вдобавок я отличалась хорошей памятью, я бы легко запомнила предпочтения людей и быстро выучила бы, кто предпочитает капучино, а кто любит класть побольше джема на тост.

Я редко включала радио, чаще ставлю CD-диски. Было бы хорошо обзавестись собственным дешевеньким телевизором, но папа сказал, что он деньги не печатает и хватит мне дурить. Короче, я попала на радиопередачу, где какая-то старая калоша раздавала слушателям советы. Знаете, в этой якобы молодежной манере с модными словечками, которые вечно вставляются не к месту. Так вот ведущей написала одна чокнутая девчонка, пожаловалась на то, что ее мать – грымза с паранойей, никуда ее не пускает и вечно все запрещает. Я про себя зевнула: «Еще одна несчастная», но мне стало интересно, с чего девчонка решила, что эта старушенция с радио может сказать ей что-нибудь полезное.

А старушенция согласилась, да-да, очень жаль, что разные поколения не понимают друг друга, но у этой проблемы есть решение. Да уж конечно, подумала я, как не быть, и предположила, что ведущая скажет: смирись, уступи, не спорь, помечтай о чем-нибудь другом.

Но вместо этого прозвучало: «Милая, твоя мать чувствует себя одинокой, одинокой и растерянной, откройся ей, сделай ее своей союзницей».

Да уж, совет – зашибись. Стоило разоткровенничаться с мамой, она уже через две минуты спрашивала: «А не заговариваешь ли ты мне тут зубы, дорогая?»

«Расскажи своей маме о своих тревогах и переживаниях, поинтересуйся тем, что беспокоит ее. Может быть, сразу ничего не выйдет, милая, но со временем она откроется. Матери подростков могут казаться уверенными в себе, но на деле часто сами не свои от переживаний и растерянности. Прояви к ней интерес, хотя бы изобрази его поначалу, потом и правда им проникнешься. Ты в шаге от того, чтобы сделать маму своей лучшей подругой. Со временем ваша притворная дружба перерастет в настоящую…»

В каком только мире живут эти стариканы? Подумать только – и ведь ей платят немалые деньги за то, чтобы она несла по радио всю эту пургу. Тоже мне советчица выискалась!

Дальше старушенция перешла к двум лучшим подругам, которые крепко поссорились. Посоветовала той, что ей написала, сделать первый шаг – протянуть руку и сказать: «Послушай, я не хочу ссориться…» Совет, конечно, неплохой, но, похоже, она его где-то вычитала. Одинокие и растерянные матери. Ха-ха.

Мама с папой поругались. Мы все это поняли: слишком уж вежливыми они были за ужином. Я не знала, из-за чего вышла ссора, меня это особенно и не интересовало.

– Катриона, убери локти со стола. Прояви уважение к матери, которая приготовила для нас всех столько вкусной еды…

– Дети, не галдите. У отца был долгий и очень тяжелый день…

Меня правда не заботило, из-за чего родители поссорились. У них случались такие охлаждения в отношениях. Но это пройдет. Я делала вид, что ничего не замечаю. Катриона с Джастином, у которых на двоих мозгов едва ли наберется чайная ложка, разумеется, никакого вида не делали и лезли с вопросами.

– Вы с папой поссорились? – поинтересовалась Катриона.

– Нет, милая, что ты, конечно нет, – отозвалась мама жутким дребезжащим голосом.

– Пап, вы теперь разведетесь? – спросил Джастин.

– Нет, Джастин, ешь, не отвлекайся, – ответил папа.

– А с кем из вас я останусь? – не отставал Джастин, переводя беспокойный взгляд с одного родителя на другого.

– Не пори ерунды, Джастин, как могут родители с таким чудесным сыном, как ты, даже задумываться о разводе? – сказала я с сарказмом, но Джастин его не уловил.

– Ну тогда ладно, – счастливо выдохнул он и накинулся на остатки ужина.

Я помогла маме сложить посуду в посудомойку.

– Ты молодец, Лаки, – проговорила она.

– Что тут поделаешь? Мужчины… – вздохнула я.

Мама вдруг посмотрела на меня, и мне показалось, что у нее в глазах блеснули слезы. Но я не собиралась сходить с ума и превращать ее в свою лучшую подругу, как советовала старушенция с радио.

Следующим утром папа сказал, что я замечательная дочь, и, поскольку в последние недели он называл меня не иначе как наказанием свыше, я забеспокоилась, что родители действительно решили разойтись.

Поэтому я ничего не сказала. У меня все лучше получалось неопределенно пожимать плечами.

На следующий день папа не пришел к ужину, а мама со своей сестрой закрылись в столовой. Я попыталась погреть уши, но заметила, что Катриона занимается тем же самым, поэтому велела ей подняться к себе и не позориться, подслушивая чужие разговоры.

Папа пришел домой очень поздно. У дверей родительской спальни ничего услышать не удалось. Внутри стояла полная тишина.

Назавтра я решила попробовать кое-что новое. Дни стали серыми и похожими друг на друга, потому что противостояние в нашей семье затягивалось.

Мама работала в бутике детской одежды: она брала только утренние смены, так что днем уже возвращалась домой и надзирала за всеми. Дел у меня не было, и я пошла к ней в бутик (нам строго-настрого запрещали называть его магазином). Как и все старики, она сразу разнервничалась, увидев, что кто-то из домашних пришел к ней на работу. Сразу решила, что случилось что-то плохое.

Я сказала ей, что все в полном порядке, просто неподалеку открылась кафешка со вкусной пастой, и, может, она будет не против там вместе пообедать. Ее лицо буквально просияло.

За обедом мама сказала:

– Лаки, в этом году тебе трудно заставить себя поехать с нами в Россмор.

Я еще не говорила ей, что ни при каком раскладе не поеду в столь унылое подобие отпуска. Почему-то вспомнилась та старушенция с радио, которая уверяла, что матери чувствуют себя одинокими и растерянными. Стоило рискнуть, если я хотела добиться желаемого.

– Тебе, наверное, тоже это все нелегко дается, мам, – сказала я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом:

– Да, Лаки, временами бывает нелегко. – Она замолчала, словно собираясь сказать что-то очень важное.

Я ждала и гадала, что она скажет: что папа до смерти ей надоел, что она завела молодого любовника или что я могу поехать в Нью-Йорк… Но мама сказала нечто совершенно иное.

– Знаешь, рано или поздно все обязательно наладится, – произнесла она наконец.

Это было так пресно и бессмысленно – я даже не знала, что ответить, поэтому выдавила из себя:

– Наверное, ты права, мам.

Она улыбнулась и похлопала меня по руке, отчего макароны с моей вилки шлепнулись обратно в тарелку. Мне казалось, если это все, что мама может сказать, жизнь кончена, и всю дорогу домой я пинала перед собой камень, что было той еще глупостью: я исцарапала носки новых туфель.

Мама собиралась за покупками, но я сказала, что у меня дела. Побоялась, что, если пойдем вместе, еще прибью ее ненароком в супермаркете. Так что я осталась дома, легла в кровать и подумала, как жаль, что я не сорокатрехлетняя древность, у которой вся жизнь уже позади. Включила радио: передавали что-то занудное про Джеймса Джойса и сумасшедших иностранцев, которые приперлись сюда из-за него.

Потом какая-то молодая репортерша брала интервью у девчонки-американки, которая проводила свой шестнадцатый день рождения, таскаясь с матерью по всем местам, упомянутым в «Улиссе». Да уж, подумала я, даже моя больная на голову мамаша – а уж у нее точно не все дома – ни за что не втравила бы меня в подобное.

И эта девчонка, Джун, с итальянской фамилией – Арпино или что-то вроде того, – сказала, что у нее есть родственники в Ирландии по фамилии О’Лири и что они родом из – чтоб ему пусто было – Россмора, как и мы, и переехали на Северную кольцевую дорогу, как и папина семья. И тут я подумала. А что, если она мне какая-нибудь дальняя сестра?

Что, если Джун Арпино и ее семья – это мой шанс добраться до Нью-Йорка и устроиться на работу в закусочную?

Я прилипла к приемнику и затаила дыхание. Выяснилось, что девчонка остановилась в одной из тех дешевых гостиниц, которые смахивают на восточноевропейскую тюрьму. Я позвонила на радиостанцию, где мне сказали, что этой девчонки, Джун Арпино, в студии нет и что интервью было взято несколько часов назад, однако мне дали телефон гостиницы, предупредив, что туда, похоже, названивает и собирается приехать полстраны.