Мейв Бинчи – Боярышниковый лес (страница 42)
– А что со стороны О’Лири? От них мне что-нибудь перепало? – спросила я.
Я ступила на тонкий лед, но если поинтересоваться своими таинственными родственниками нельзя в их родном городе, то где и когда вообще можно?
– Слава богу, нет, – ответила она. – У них нет ничего, кроме умения затаивать злобу.
– И поэтому мы не будем с ними встречаться? – расхрабрилась я.
– Странный народ эти О’Лири. Родом из захолустного городишка Россмор, обосновались в Дублине. Боюсь, тогда в доме на Северной кольцевой дороге произошла ссора, прозвучали обидные слова, – отрывисто проговорила мама. – Давай лучше вернемся к Джойсу.
Она загодя побеспокоилась о том, чтобы мы непременно увидели дверь дома номер 7 по Экклс-стрит[18] – это, по ее словам, самый известный адрес в английской литературе – и посетили паб Дэви Берна[19]; по пути к нему мы могли узнать о других джойсовских местах и подготовиться к большой экскурсии, которая состоится в сам День Блума.
– Ты ведь знаешь, чему посвящен праздник, Джун? – разволновалась мама.
Я знала.
В один июньский четверг 1904 года по городу бродила куча дублинцев, и они тут и там натыкались друг на друга – эта история была всего лишь вымыслом, но она так запала людям в голову, что теперь они из года в год наряжаются и разыгрывают ее по новой. Я бы скорее предпочла пройтись по Дублину в поисках своих родственников, настоящих, живых О’Лири, но такого в планах не значилось.
В День Блума, в день моего рождения город было не узнать. Все нарядились в костюмы Эдвардианской эпохи, нацепили канотье и, неуверенно покачиваясь, разъезжали на причудливых старомодных велосипедах – это выглядело и глупо, и забавно одновременно. Я решила взять пример с отца и попытаться увидеть во всем что-то хорошее. Или со своей подруги Сьюзи, которая любое скопление людей расценивала как источник потрясающих, но еще не случившихся романтических знакомств. Я с трудом оторвала смущенный взгляд от мамы, которая по-глупому щеголяла своими весьма ограниченными знаниями о Джойсе перед остальными участниками экскурсии. Мы переходили с места на место, и повсюду были журналисты с фотоаппаратами и телевизионные группы. В конце концов ко мне подошла девушка с микрофоном, которая брала интервью для радиопередачи, и задала несколько вопросов.
Я рассказала ей, что сегодня мне исполняется шестнадцать, что меня зовут Джун Арпино, что я наполовину итальянка, наполовину ирландка и что, да, я знаю немного о Джеймсе Джойсе и экскурсия мне показалась довольно интересной, но, вообще говоря, куда интереснее было бы отыскать моих родственников О’Лири.
Журналистка, симпатичная, излучающая дружелюбие девушка с большими темными глазами, похоже, заинтересовалась моей историей. Почему я не знаю, где живут мои родственники?
Я рассказала, что они перебрались в Дублин из затерянного в глуши местечка под названием Россмор. Объяснила, что тридцать три года назад на свадьбе в доме на Северной кольцевой дороге произошла ссора, прозвучали обидные слова. Вскоре после этого моя мама с родителями уехала в Америку. А может, как раз из-за этого.
Журналистку очень увлек мой рассказ, поэтому я добавила: в целом, конечно, интересно, что там произошло со Стивеном Дедалом, Леопольдом Блумом и Молли сто лет назад, но, вообще-то, куда больше меня интересует, что произошло в семействе О’Лири тридцать три года назад, и помнит ли кто-нибудь из членов этого семейства мою маму, и могли ли те оброненные в гневе слова уже позабыться.
Корреспондентка выглядела довольной разговором. Она записала адрес нашей забронированной по специальному предложению недорогой гостиницы, сказала, что было приятно со мной побеседовать, и пожелала удачи. Еще сказала, что шестнадцать лет – чудесный возраст и кто знает, что может мне принести сегодняшний день. Я, собственно, не ожидала, что он принесет что-то, кроме продолжения экскурсии, но мама прекрасно проводила время, рассказывая всем вокруг, что мне исполняется шестнадцать.
В целом день вышел неплохим. Группа подобралась приятная: шведы, немцы и соотечественники-американцы. Они угощали меня мороженым и фотографировались со мной. С маминого лица весь день не сходила улыбка. Мы сделали остановку у Центра Джеймса Джойса, чтобы купить открытки, две я отправила своим единокровным братьям Марко и Карло. Пустяк, но мальчишкам и папе с Джиной будет приятно.
Экскурсия закончилась, и мы повернули к нашей забронированной по специальному предложению недорогой гостинице. У мамы очень устали ноги, и она сказала, что хочет подержать их в ванночке с одеколоном, прежде чем мы устроим себе где-нибудь праздничный ужин с пиццей. Когда мы появились в дверях, все служащие за стойкой уставились на нас с нескрываемым интересом.
Их весь день засыпали звонками и сообщениями. Эта гостиница никогда еще не пользовалась таким вниманием. Телефон обрывали десятки людей с фамилией О’Лири родом из Россмора, проживающие теперь на Северной кольцевой дороге. Они уже много часов пытались нас разыскать и пооставляли кучу телефонных номеров, чтобы мы могли с ними связаться. Некоторые уже отмечали в баре воссоединение семьи и приглашали туда Джун Арпино – хотели устроить ей такое празднование шестнадцатилетия, какое она вовек не забудет.
Я в ужасе посмотрела на маму. Я поступила непростительно. Связалась с теми, из чьих уст прозвучали обидные слова.
А еще упомянула, что она уехала из Ирландии тридцать три года назад, и тем самым выдала на радио ее истинный возраст. Наворотила дел, хуже некуда.
Удивительно, но волшебные дни все-таки случаются.
– Я сегодня весь день думала про слова, – призналась мама. – Если подумать, весь Джойс – в словах. Какие-то слова стоит хранить в памяти столетиями, другие лучше выкинуть из головы как можно скорее. Пойдем, Джун, познакомимся с твоими родственниками, – сказала она и потянула меня в сторону бара.
Часть вторая
Лаки О’Лири
Да знаю я, что имя у меня дурацкое, только куда от него деться? Нельзя же щелкнуть пальцами и заявить, что отныне тебя зовут Клэр, или Анна, или Шелли, или как-нибудь еще. То-то и оно. Я Лаки и до конца дней Лаки и останусь. Лаки О’Лири. У каждого свой крест.
Родители назвали меня Лукрецией в честь престарелой тетки, у которой водились деньги. В итоге она им ничего не оставила, так что надежды обогатиться не оправдались, но папа всегда звал меня своей малышкой Лаки, потому как считал, что, каким бы большим ни было наследство, не дело портить ребенку жизнь таким именем, как Лукреция.
Слышали бы вы, как меня дразнили в школе!
Стоило получить плохую оценку за сочинение, или не найтись с ответом на уроке математики, или пропустить передачу в хоккее, кто-нибудь обязательно говорил: «Не такая уж ты и везучая, Лаки»[20], как будто ему первому пришло в голову сострить насчет моего имени.
Впрочем, с мечтой мне тоже не то чтобы повезло. Я хотела поработать летом в нью-йоркской закусочной. Казалось бы, чего семье расстраиваться? Я не стремилась на средиземноморский курорт, где бы вдрызг напивалась и спала со всеми подряд, как это после сдачи экзаменов собиралась делать половина моих одноклассников. Не рвалась в дорогостоящий вуз, сулящий блестящие карьерные перспективы, обучение в котором родителям было не по карману. Не просила оплатить мне билеты в места, по их мнению, нецивилизованные и опасные.
Все, чего я хотела, – это работать на Манхэттене в хлопковом белом платье в розовую клетку, белых носках и туфлях на удобной подошве. Хотела подавать блинчики с кленовым сиропом, ставить перед завсегдатаями тарелки с обжаренной с двух сторон глазуньей и хашбраунами. И слышать от них: «Привет, Лаки».
А может, я бы даже сменила имя и назвалась там, как нормальные ирландские девушки, Дейдрой, например, или Орлой.
Мечта как мечта, не такая уж и безумная, разве нет? Честно зарабатывать себе на жизнь, подавая людям завтрак. Можно было подумать, я собираюсь отплясывать на столах в голом виде. Шум дома подняли такой, словно я планирую одиночный полет на Луну. Да как мне только в голову пришло выбрать столь опасный город, как Нью-Йорк? Тут и обсуждать нечего! Я не могла понять, почему у нас нет родственников в Америке – какой-нибудь не очень далекой родни, чудесной семьи, с которой я бы проводила выходные, готовила барбекю и устраивала вечеринки на побережье, ходила на бейсбольные матчи – в общем, занималась всем тем, что узнала из фильмов и что мне так нравилось в Америке.
Но нет. Похоже, во всей Ирландии только семейство О’Лири не разжилось родственниками, эмигрировавшими в Штаты. Нам никогда не приходили посылки с классной американской одеждой. Нас не навещали дядюшки и тетушки с забавным акцентом, которые не вылезали из своих заношенных непромокаемых курток бежевого цвета. А мама с папой даже не задумывались, какое сокровище имели в моем лице. Они хотели отправить меня в дыру под названием Россмор.
Да они должны были, не поднимаясь с колен, благодарить Бога за то, что я к своим семнадцати еще оставалась девственницей, не курила, а спиртное пробовала только по праздникам. Неслыханная редкость среди моих сверстников. Я не заваливала экзаменов, не закатывала дома бурных сцен. Терпела свою противную сестру Катриону, даже когда она вскрыла ножом ящик моего туалетного столика, чтобы добраться до косметики. И жутко надоедливого мелкого братца Джастина, который взял в привычку таскаться в мою комнату с чипсами – вонь от них жуткая, – потому что так у него будто бы меньше шансов попасться.