Мэтью Вайнер – Хизер превыше всего (страница 11)

Почти каждый день Хизер читала в темноте, и сегодня она тоже смотрела на экран телефона, зная, что родители наконец-то расслабились, решив, что она спит. Вечером она слышала пререкания матери с отцом, но уже давным-давно научилась не обращать внимания на их стычки, потому что они всегда касались только ее и никогда не приводили ни к чему серьезному. И мать, и отец были исключительно невосприимчивы к душевным переживаниям. Отец уверял, что у него их вообще не бывает, а мать была убеждена, что все разделяют ее чувства. Долгие годы Хизер не догадывалась, что умение распознавать или даже ощущать чужие эмоции присуще не всем, а потом, обнаружив, что и взрослые, и ее друзья набрасываются друг на друга не нарочно или, по крайней мере, неосознанно, решила держать дистанцию, не в силах и дальше страдать от обычного поведения среднего человека.

Хизер всегда обладала чувством справедливости и пониманием, что все стараются поступать хорошо, и, видя, как меняются ее родители дома, как они не в силах разделить друг с другом свою радость, задавалась вопросом, что такое она сделала с ними самим своим появлением. Раньше она часто прислушивалась к их сражениям, иногда даже проскальзывала в спальню, пряталась под кроватью и молилась, чтобы они развелись и наконец-то поделили ее любовь поровну, чтобы можно было улыбаться миру, не опасаясь, что Марк или Карен перехватят ее улыбку.

Хизер читала о событиях в мире и, превозмогая сердечную боль, пыталась взглянуть на них под новым углом, открывающим тему для дискуссии, которая бы позволила получить приглашение на январские дебаты в Стэнфордском университете и, значит, съездить в Калифорнию, а возможно, даже попасть на общенациональные дебаты, если, конечно, отец не наложит вето. Она любила спорить, путешествовать и знакомиться с другими ребятами, однако выбрала университетские дебаты с их выходом в политику и юриспруденцию после того, как окончательно пришла к выводу, что ее родители не получают удовольствия от своей скучной работы. Она поклялась, что избежит их несчастной судьбы, для чего будет прилежно учиться и заводить побольше друзей, а не врагов. А еще она любила и умела побеждать – внешне корректно, демонстрируя серьезное отношение к фактам и этике, но внутренне ликуя после каждой выигранной дискуссии.

Это лукавство расстраивало ее, как и растущий интерес к себе самой. Годы прошли с тех пор, как ее беспокоило, не случится ли у отца сердечный приступ во время пробежки или не будет ли мать тосковать, когда она уйдет в школу. Но почему она должна о них беспокоиться? Оба так измучили ее, постоянно требуя времени и любви, что, может, хватит обращать на них внимание? Они ведь сами виноваты? Другие родители тоже позволяют себе давить на детей, но все же не настолько, тем не менее Хизер изо всех сил сохраняла лояльность и никому об этом не рассказывала, полагая неслыханным вероломством открыть миру, что семья Брейкстоун не идеальна.

Но самой тягостной тайной, которой миру ни за что не следовало знать, являлась меланхолия, таящаяся под ее улыбкой. Хизер знала, что обязана избавиться от нее или заменить ее благодарностью, и охотно бы так и сделала, если бы грустить не было так сладко. Самый приятный момент наступал после того, как она откладывала телефон на тумбочку, и продолжался до засыпания. Она слушала шум улицы и думала об одиноких людях, которых совсем никто не замечает, обо всех этих взрослых, куда они спешат и каково им в этой спешке.

Многие подобные мысли Хизер с удовольствием бы записала, однако понимала, что дневник выходит за приемлемую для матери границу приватности, поэтому они так и оставалась невысказанными, разве что иногда вырывались наружу шепотом, адресованным зеркалу на двери спальни. В промежутках между чтением книг, которые ей давала мать, и бесконечными школьными уроками Хизер готовилась к предстоящему гормональному шторму, подмечая все происходящие с ней перемены. Волосы, отмечала она, видимо, придется слегка осветлить, один зуб немного кривоват, и хотя пока рано говорить с уверенностью, но похоже, ей повезло и прыщей не будет.

Вслед за подругами, сокрушавшимися по поводу полноты или несимметричной груди, она жаловалась на свою внешность, но чем дальше, тем больше отдавала себе отчет в том, что на самом деле она – высокая, длинноногая, с тонкой талией и грудью уже сейчас почти размера С – сложена на редкость хорошо, если не идеально. Постепенно она осознавала, что это означает, листая журналы, или идя по улице, или ловя пристальный взгляд одного из ремонтных рабочих по пути в школу или домой.

Теперь ей открылось со всей очевидностью, что ее подруги просто-напросто хотят, чтобы их заметили, и притворяются скверными девчонками, чтобы бросить вызов родителям и заодно привлечь к себе внимание. Хизер не знала, нужно ли и ей дополнительное внимание, однако подражала подружкам, чтобы не выглядеть маленькой и не вызвать лишнюю зависть, добавив к своим достоинствам еще и неиспорченность. Поэтому, как и другие девчонки, она пользовалась каждой минутой вне родительского контроля, в частности, по дороге в школу и из школы, во время прогулок в Центральном парке и даже дома, стоя на крыше, чтобы поболтать по телефону, покурить, пожевать жвачку, накраситься и одеться вызывающе, включая такие временные модификации школьной формы, как закатанная на талии – чтобы стать покороче – юбка или чужая, более тесная блузка, увеличивающая грудь. Подражая подружкам, она даже влюблялась в популярных певцов с девичьими лицами, воображала, как ее обнимают в темном уголке, всерьез рассматривала перспективу страстных поцелуев, но чего-то большего, к чему не была готова, по-настоящему страшилась.

Хизер бесила невозможность поговорить с матерью, непонятная ей самой неловкость, появившаяся в их отношениях, и раздражала показная раскованность матери и неуклюжие попытки втереться ей в доверие. Матери отчаянно хотелось вникнуть во все подробности дочкиных сексуальных переживаний, чтобы плакать, делиться своим опытом, сочетая жесткий контроль с обидным покровительственным тоном.

Хизер отказывалась говорить на эти темы, хотя и понимала: у матери отлегло бы от сердца, узнай она, что секс был всего у нескольких одноклассниц, а немногочисленные знакомые мальчики либо так же застенчивы, как Хизер, либо интересуются только теми несколькими девочками, у которых был секс. Но она бы никогда не сказала этого матери, потому что ее откровенность послужила бы прологом к более неприятному признанию, которое Хизер давно уже прокручивала в голове: до чего ей отвратительно то, чем занимаются и как живут ее родители.

Их почтовый индекс указывал, что они живут в районе, где селятся состоятельные люди, притом что отец ничего не создавал, мать вообще ничего не делала, а их квартира была хоть не огромной, но бессмысленно роскошной и гламурной, и они слишком много потребляли и слишком много выбрасывали, и, что хуже всего, им было на это наплевать. Сколько тропических островов они посетили, не замечая нищеты, царящей за оградой отеля? Нельзя сказать, что ее родители – плохие люди, но живут они в самодовольной уверенности, будто заслужили все, чем обладают.

Она пыталась обратить внимание каждого из них на несправедливость такого положения, но вместо того, чтобы с ней спорить, родители, словно сговорившись, самым ценным своим достоянием называли ее. Разумеется, это было выражением любви, но она понимала: они отравлены, поражены некой болезнью благополучия, превратившей их в полулюдей с кофемашинами и кассовыми аппаратами вместо сердца.

Зная, что эта болезнь настигла и ее, Хизер старалась держать в узде свою жажду приобретательства и, напротив, получать удовольствие от простых вещей. А поскольку как раз в это время большинство обитателей дома уехали и появились грузовики с рабочими, она решила подавить потребность в комфорте и принять все неудобства, связанные с ремонтом как справедливую расплату за незаслуженно роскошную жизнь. Она даже отказывалась поддерживать ежедневные, пусть и обоснованные, сетования отца, что давалось ей нелегко, поскольку постоянное внимание этого рабочего на пороге собственного дома ей изрядно докучало.

Как бы то ни было, поговорить об этом с отцом она стеснялась, а мать, как всегда, ничего не замечала, и Хизер это было точно известно, потому что однажды, когда они искали бандероль, а швейцар куда-то отлучился, Хизер предложила спросить у рабочего перед домом, а мать даже не поняла, о ком речь. Хизер объяснила, что он – единственный белый в бригаде и что, хотя его седые волосы острижены так коротко, что он кажется лысым, он вовсе не лысый и у него на самом деле гладкая кожа, четко очерченные скулы и ясные голубые глаза молодого мужчины.

Она не могла сказать матери, что с каждым днем он интригует ее все больше, ей хотелось узнать, откуда он, и что он за человек, и как могло получиться, что он такой красивый и последние два месяца ежедневно работает по десять часов в их доме, а мать его даже не заметила? Вероятно, полагала Хизер, мать запомнила бы его, если бы он смотрел на нее так, как смотрит на Хизер, в особенности когда один или два раза их взгляды встретились и ей показалось, будто она идет по улице нагишом.