Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 88)
Эверард умолк, остальные тоже безмолвствовали. Все сидели красные от смущения, кроме Джесси, чье нежное сердце было глубоко тронуто печальной историей и чьи кроткие голубые глаза все еще блестели от слез, хотя одновременно в них сияла улыбка одобрения, адресованная возлюбленному. Наконец отец девушки набрался смелости нарушить неловкое молчание.
– Мой дорогой Эверард, – сказал он, – даже не знаю, как оправдать моих друзей, столько всего на тебя наговоривших, и самого себя, по дурости своей поверившего напраслине. По чести говоря, средь нас есть лишь один человек, чьи уста достойны передать тебе наши глубочайшие извинения. Вот пусть они так и сделают…
И с последними словами мистер Элмвуд поместил свою зардевшуюся дочь в объятия Эверарда.
Уста Джесси благомудро выразили общее извинение не словами, а поцелуем, и Эверард, прижав возлюбленную к груди уже как свою невесту, признал такое извинение не просто достаточным, а и полной наградой за все былые превратности судьбы.
Окно дядюшкиной мансарды
«Глазами Галилея смотрит он…»
«Тебя сопровождать незримо буду…»
Мой дядюшка гений и поэт. Он, разумеется, беден как церковная мышь и живет в мансарде. Я искренне его люблю за добросердечие, вот почему не колеблюсь раз в день рисковать своей шеей, взбираясь по шаткой крутой лестнице, только посредством которой и можно достичь его поднебесного обиталища. Однако, утрудив себя восхождением, я нередко обнаруживал, что дядюшка слишком занят Музами, чтобы уделить внимание столь ничтожному животному, как племянник. В таких случаях он ограничивался тем, что молча пожимал мне руку, прикладывал палец к губам и указывал на табурет у окна: сам хозяин всегда занимает единственный в комнате стул, да и тот может похвастаться лишь тремя ножками, а потому табурет пусть не особенно респектабельное, но гораздо более удобное и надежное седалище.
Но когда я утверждался на табурете – чем мне было себя занять? Подобные приступы вдохновения у дядюшки часто затягиваются надолго – и в чем же мне искать развлечения тем временем? Как подобает большому писателю, дядюшка признает достойными внимания только свои собственные сочинения, но к ним у меня душа не лежит, а обижать любимого родича, спрашивая у него творения какого-нибудь другого ума, мне решительно не хотелось. Таким образом, о чтении не могло идти и речи, но, чтобы глаза мои не томились совсем уж без дела, я занимал их наблюдением за домом напротив. С помощью карманной зрительной трубы я мог отчетливо видеть все, что происходит на втором и третьем этаже у наших соседей, и за несколько дней внимательных наблюдений настолько хорошо узнал всех членов этого незнакомого семейства, что проникся живейшим интересом к их делам, как если бы они касались меня самого.
Вы скажете, подобное систематическое шпионство – занятие не очень-то достойное. Не стану спорить. Но, с другой стороны, оно чрезвычайно занимательное, и в чаянии заслужить ваше снисхождение сейчас я намерен вас задобрить, поделившись с вами украденными знаниями.
Улица, где обретается мой дядюшка, довольно узкая, и квартал не самый фешенебельный. Но вся обстановка в доме, о котором речь, свидетельствует о значительном достатке. Глава семьи… удобства ради назовем его Семпрониусом, поскольку я, всецело поглощенный наблюдением за ним, еще не удосужился узнать его настоящее имя… так вот, глава семьи совсем не тот человек, которого я бы добровольно выбрал в качестве героя своей истории, но, как говорится, в нужде выбирать не приходится, и мне остается лишь принять этого господина таким, какой он есть. Похоже, Семпрониус страдает ипохондрическим расстройством, а поскольку в минуты слабости он склонен потакать своему дурному настроению, у меня нет ни малейшей надежды сделать из него образец героического стоицизма. С другой стороны, не питаю я надежды и на то, что он снабдит мою драму достаточно ярким персонажем злодея. Да, Семпрониус держит свою семью в ежовых рукавицах, и я уже понял, что он настоящий домашний тиран: при нем все чувствуют себя скованно, и только в отсутствие хозяина невинное веселье осмеливается посетить обитателей дома. Но все же я заметил, что ровно с той же неколебимой серьезностью, с какой он выговаривает своей жене или распекает прислугу, он каждое воскресенье принимает визиты одного бедствующего эмигранта (c чьими достоинствами и чьими нуждами меня как-то познакомил случай) и с неиссякаемым терпением выслушивает жалобы своего просителя, который никогда не уходит от него с пустыми карманами. Когда бедный джентльмен покидает дом, я всякий раз отмечаю, что походка у него стала тверже и легче. На глазах у него нередко блестят слезы, и, прежде чем свернуть с улицы, он неизменно оборачивается назад и, стиснув руки, устремляет благодарный взгляд на окно Семпрониусова кабинета. Значит, у Семпрониуса доброе сердце, пускай и совершенно несносный нрав. Ну что ж! Будем надеяться, что тяжелый характер нашего героя объясняется нездоровьем и возрастом, который явно близится к шестидесяти, судя по тронутым сединой волосам.
Думаю, он какой-то торговец. Предположение мое основывается на том, что первый этаж особняка, похоже, переделан под товарный склад. Кроме того, Семпрониус регулярно отсутствует дома в часы торговых сессий. Я склоняюсь к мнению, что он немного играет на бирже.
Но каким образом, скажите на милость, сей малосимпатичный с виду господин сумел заполучить столь бесценное сокровище, как жена, которую опишу ниже? Вернее даже, каким образом ему посчастливилось выиграть
– Так ты, значит, ее видел? – спросил меня дядюшка однажды, когда я возносил восторженные, но справедливые хвалы указанной даме. – Был с ней знаком?
– Увы, нет! Такого счастья мне не выпало…
– Но тебе рассказывали о ее прелестях и добродетелях?
– В жизни ни слова о ней не слышал!
– С чего же ты взял, что она была прекрасна обликом и нравом?
– Вам надобно знать, любезный дядюшка, что ее масляный портрет висит в гостиной второй жены. И никогда еще мой глаз не радовали черты более совершенные и лик более благородный – а в том, что лик этот принадлежал супруге Семпрониуса, нет ни малейших сомнений. На картине изображен и сам Семпрониус (только гораздо моложе), и поза, в которой художник запечатлел своих моделей, со всей определенностью свидетельствует о характере отношений между ними. Помимо того, даже если бы у меня не имелось иных причин заключить, что она доводилась Семпрониусу женой, я пришел бы к такому выводу на основании поразительного сходства между ней и юношей лет двадцати, который, по всем видимостям, является сыном нашего соседа и единственным отпрыском первого брака.
– Ну хорошо, хорошо! С красотой и браком все понятно. Допустим, она и впрямь была женой – но почему ты решил, что непременно превосходной?
– Иной она просто не могла быть, дорогой сэр! Каждый раз, когда Семпрониус недоволен своей нынешней спутницей жизни, он выразительно указует перстом на портрет, словно сравнивая покойную супругу с предметом своего порицания и выставляя ее достойным подражания образцом для всего женского пола. В свою очередь, вторая жена… сейчас она читает «Короля Лира» (в издании Бойделла[39], вот почему я отчетливо разглядел название на переплете), ну а коль такое дело, с вашего позволения, назовем ее Корделией[40]. Так вот, в свою очередь, Корделия, каждый раз, когда ее терпение оказывается на грани крушения в очередной домашней буре, вызванной несчастным нравом нашего друга Семпрониуса, устремляет взор на кроткий ангельский лик своей предшественницы, словно вопрошая: «А как бы
– Но скажи, племянник, почему ты так уверен, что оригинала портрета уже нет в живых?
– Несомненно, наличие второй жены является достаточным доказательством смерти первой.
– Но может статься, никакой второй жены и вовсе нет. Корделия может быть дочерью Семпрониуса.
– Исключено, дорогой дядюшка, совершенно исключено! Тысяча разных мелочей… нежная близость между ней и Семпрониусом… властность, с какой она управляет домом… доверительное, но почтительное отношение к ней пасынка Эдварда (видите, я снова со спокойной душой раздаю имена соседям)… заметная разница в обхождении Семпрониуса с ней и упомянутым Эдвардом… Нет, Корделия может быть только женой, и никем иным. Кроме того, чтобы у вас совсем уже не осталось сомнений, вам следует знать: в семье также есть мальчик лет восьми-девяти, чьи черты обнаруживают такое же смешанное сходство с Корделией и Семпрониусом, какое Эдвард имеет с Семпрониусом и дамой, о чьем портрете я отозвался с пылким восторгом.