Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 87)

Я ворвался в павильон, лихорадочно огляделся вокруг – и увидел своего друга! О боже! Он неподвижно лежал в кресле: глаза закрыты, щеки мертвенно-бледны, черты благородного лица искажены почти до неузнаваемости. Произведенный нами шум, казалось, вывел его из долгого, глубокого беспамятства. При виде меня слабая улыбка тронула его посинелые губы; он попытался протянуть мне руку, но тут же бессильно ее уронил. Вне себя от радости, я заключил Сифилда в объятия и крепко прижал к груди.

– Вы спасены! – попытался сказать я, но горло мое перехватило от слез, и слова прозвучали неразборчиво.

– Да! – с трудом выговорил он. – Поистине, друг познается в беде! Но скажите мне… Луиза?..

– Она жива-здорова и ждет вас! – ответил я. – Давайте же, друг мой, взбодритесь! Сделайте усилие, стряхните с себя летаргическое оцепенение! Смотрите на пережитый ужас как на страшный сон! Пробудитесь к новому счастью, которое вам уготовано!

– Не уготовано… – слабо прошептал Сифилд. – Здесь я получил свой смертный приговор. Минуты мои сочтены. Луиза… ах, отнесите меня к Луизе!

В павильоне было жарко и нестерпимо душно. По моему приказу четверо рабов поторопились вынести Сифилда прямо в кресле наружу. Двинувшись вниз по склону, мы предусмотрительно развернули кресло таким образом, чтобы он не увидел мертвую, но по-прежнему внушающую ужас анаконду. Свежий воздух тотчас же оказал на страдальца благотворное действие, и силы его еще больше окрепли после нескольких капель сердечного средства, которым я позаботился запастись и которое теперь с величайшей осторожностью влил ему в рот.

По прибытии в дом мы обнаружили, что радетельный Зади уже приготовил для своего хозяина все необходимое. Кровать была постлана, возле нее стоял поднос со всевозможными закусками, и врач ждал в комнате, чтобы оказать столь нужную нашему другу помощь. Однако мы быстро поняли, что наилучшим лекарством для него станет Луиза. А поскольку врач полагал, что даме повредит скорее жгучее нетерпение увидеть мужа, нежели волнение, вызванное встречей с ним, мы уступили желанию Сифилда и, поддерживая под руки, сопроводили его в комнату к измученной ожиданием жене.

Не стану описывать ни эту беседу, ни ту, что состоялась позднее между Сифилдом и верным Зади: чувствительное сердце само заполнит этот пробел. Однако не могу не упомянуть, что, когда я объяснил моему другу, сколь многим все мы обязаны преданному индусу, он посылал за ним неоднократно, но прошло изрядно времени, прежде чем Зади наконец явился и утолил свое страстное желание броситься к ногам любимого господина. Почему же он так долго отказывал себе в удовольствии, коего жаждал всем сердцем? Да просто благородный старик не хотел, чтобы хозяин почувствовал себя в долгу перед ним, увидев, сколь жестоко он пострадал ради него! Словами не выразить, как глубоко тронуло и воссоединившихся супругов, и меня такое проявление деликатности и заботы.

Ах, как счастливо и как быстро пролетели первые дни, последовавшие за спасением моего друга! Увы, эти первые несколько дней оказались единственными, которым было суждено пройти счастливо. Вскоре стало слишком очевидно, что страдания, претерпенные Сифилдом в роковом павильоне, нанесли непоправимый ущерб его здоровью. С каждым днем его силы заметно убывали, и пораженный порчей цветок все ниже клонился к земле. Медицина оказалась бессильна перед его недугом. Он угасал на глазах, и в конце концов врач был вынужден признать, что всех средств медицинского искусства недостаточно, чтобы долго поддерживать жизнь в измученном теле пациента. Ни вынужденное воздержание от естественных отправлений, ни изгрызший внутренности голод, ни жгучая жажда, иссушившая горло, ни умственные муки, ни изнурительная борьба с отчаянием – ничто из перечисленного не повлияло на здоровье Сифилда столь разрушительным образом. Нет! Губительное действие произвели вредоносные испарения, исходившие из пасти анаконды и проникавшие в его тесную, душную тюрьму. Именно они, сгустившись в атмосфере малого замкнутого пространства, поразили организм несчастного подобно злотворной плесени и посеяли семена распада в самом существе его жизни.

Что пережили мы с Луизой, наблюдая за медленным, но неотвратимым приближением Сифилда к могиле, не передать никакими словами! Он дал Зади и трем его сыновьям свободу и отписал ему небольшое поместье близ Коломбо, вполне достаточное, чтобы славный старик ни в чем не нуждался до конца жизни. В предсмертные дни Сифилд часто напоминал мне о письме, которое написал в павильоне и ради которого Зади подвергнул себя гибельной опасности. Он просил меня считать письмо своим завещанием и часто повторял то же самое жене, проливавшей горючие слезы у его постели. Последние слова моего дорогого друга были такими же, какими он завершил то свое послание: «Не оставляйте мою бедную Луизу!» И последнее, что он сделал перед смертью, – это вложил руку Луизы в мою, после чего упал на подушки уже бездыханный, а Луиза грянулась без чувств у моих ног.

Однако, очнувшись, она настояла на том, чтобы увидеть Сифилда еще раз и поцелуем запечатлеть смертную разлуку. Я со страхом ждал, что осиротелая жена будет кричать и биться в рыданиях во время этой последней и самой мучительной сцены, но еще сильнее встревожился, когда увидел, с каким самообладанием она переносит свое горе. Она не промолвила ни слова, не издала ни вздоха, ни единая слеза не выкатилась из ее горящих глаз. Она долго недвижно стояла у постели, держа руку Сифилда, затем наклонилась к нему, коснулась бескровными губами навсегда сомкнутых век и медленно, безмолвно удалилась в свою одинокую вдовью комнату.

Для последнего упокоения Сифилда я выбрал место, которое он больше всего любил и где тяжелее всего страдал: гробница была воздвигнута в роковом павильоне. Мы с Зади сами предали нашего друга земле: мы сочли бы гроб оскверненным, прикоснись к нему чужие руки. Сифилд, освобожденный от страданий, покойно спал в могиле; его не столь счастливые друзья продолжали жить, оплакивая свою безвозвратную утрату.

Все свое имущество мой благодетель оставил в совместное владение нам с Луизой, и свою волю относительно нас он выразил совершенно недвусмысленно. Луиза была одной из прекраснейших представительниц своего пола, но я посчитал бы святотатством питать в своем сердце хоть одну мысль о ней, отличную от чистых мыслей, какие посещают человека в усыпальнице святой праведницы. Я не любил Луизу, нет, я благоговел перед ней! Увы, в скором времени она и правда стала святой на Небесах.

Она не жаловалась, но скорбела; она страдала, но молча. Однако, воспрещая своим устам признаваться, что горе неумолимо подрывает ее здоровье, она все равно не могла утаить своего плачевного состояния: о нем наглядно свидетельствовал ее изможденный вид. После смерти моего друга прошло несколько печальных недель, когда однажды утром перепуганные служанки доложили мне, что госпожи в спальне нет и что ночью она явно в постель не ложилась. Сердце тотчас подсказало мне, где искать несчастную, и я бросился к павильону. Она лежала на мраморной плите, покрывавшей могилу мужа. В мучительном приступе горя у нее лопнул кровеносный сосуд; тело ее уже остыло, лицо разгладилось и теперь хранило безмятежное выражение, а на губах словно бы играла едва заметная улыбка – и то была единственная улыбка, которую я увидел у нее за все время после смерти Сифилда. Луизу положили в могилу к возлюбленному мужу. Я же совсем сломился под тяжестью нового горя, обрушившегося на меня, и следствием моих невыразимых душевных терзаний стала продолжительная опасная болезнь.

Искусство моего врача спасло мне жизнь. Едва оправившись от недуга, я сразу же принял решение покинуть страну, которая сделалась мне ненавистна из-за горьких воспоминаний, с ней связанных. После смерти Луизы все состояние Сифилда, в согласии с завещанием, перешло ко мне. Я пытался уговорить Зади принять от меня хотя бы часть наследства, но он заявил, что щедрость хозяина и без того превзошла самые смелые его ожидания.

– Об одном все же осмелюсь попросить вас, – сказал он. – Два моих старших сына уже взрослые и могут сами о себе позаботиться, но третий еще летами мал, а смерть моя, чую, уже не за горами. Боюсь, братья станут его обижать или просто плохо за ним смотреть. Но если бы вы милостиво изволили взять его под опеку, сделать своим слугой, у меня не осталось бы ни одного неисполненного желания в этом мире. Под покровительством честного человека мой мальчик не может не вырасти и сам человеком честным.

Мирза – так звали мальчика, того самого, что теперь у меня служит, – находился в комнате с нами, и он присоединился к просьбе отца с такой горячностью, что отказать я не смог. В скором времени я покинул Цейлон, провожаемый благословениями Зади. Славный старик жив и поныне, я часто получаю от него весточки через третьи руки. Но в письмах, которые он надиктовывает для меня, всегда содержатся лишь две темы: беспокойство о благополучии сына и сожаление о потере любимого хозяина.

– Теперь вы знаете, – после минутной паузы продолжал Эверард, обращаясь ко всем присутствующим, – теперь вы знаете, каким образом я приобрел свое состояние. То был дар благодарности. Но воспоминания об ужасах, пережитых мною в ходе попыток спасти Сифилда (увы, так и не увенчавшихся полным успехом!), по сию пору приводят меня в содрогание и жестоко терзают душу. Вот почему я упорно избегал разговоров о происхождении моего богатства. Однако мне весьма огорчительно, что мое молчание на сей счет истолковывается как явное свидетельство какой-то моей вины и что ко мне относятся как к преступнику, осужденному за самые зверские злодейства, потому только, что я не почел нужным обнародовать обстоятельства своей частной жизни и растравить раны своего сердца для удовлетворения чьего-то праздного и дерзкого любопытства.