Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 90)

Среда, 5 часов пополудни

Сегодняшний день обещает быть таким же бесплодным, как вчерашний. Семпрониус закончил одинокую трапезу в своем кабинете и сейчас пытается изготовить зубочистку. Похоже, дело у него не ладится: он уже испортил два пера и теперь в бешенстве швыряет обломки третьего в одну сторону, а перочинный ножик – в другую. Черт бы побрал раздражительного старика! Право слово, я сам вскипаю раздражением, на него глядя… Лучше поднимусь выше и посмотрю, чем там занимается Эдвард.

Впрочем, я мог бы и не утруждаться: Эдварда нет дома.

Смотрите! Смотрите-ка! Дверь в кабинет распахивается… сейчас будет что-то интересное… Тьфу! Это всего лишь наша старая дева Семпрония… Но с чего вдруг она явилась в неурочный час?.. Батюшки мои! Она приоткрывает дверь в гостиную Корделии и проверяет, есть ли там кто… Скажу прямо, у меня загадочное поведение Семпронии вызывает такое же недоумение, как у ее брата, который сидит, уперев руки в колени и весь подавшись вперед, с отвисшей челюстью и выпученными глазами. Он не на шутку озадачен!

Так… сейчас мы немного разберемся, что к чему. Семпрония усаживается с ним рядом, практически упирается носом ему в ухо (сочувствую бедняге! Мне лично такое близкое соседство со старой перечницей совсем не понравилось бы!) и открывает шлюзы красноречия, сопровождая свои словесные извержения самой выразительной жестикуляцией.

Что же такое она там докладывает? Что-то важное, без сомнения… и определенно весьма неприятное, ибо с каждым следующим ее словом Семпрониус все больше мрачнеет… Сейчас, охваченный негодованием, он порывается вскочить, но мучительница хватает его за руку и усаживает обратно в кресло, требуя выслушать все до конца… Однако признаки подавленного гнева становятся заметнее и заметнее… И вот! Кипящая лава вырывается из недр! В ярости своей он поистине ужасен – до сих пор я видел Семпрониуса в образе Юпитера Громовержца, только когда его выводили из терпения мелкие домашние неурядицы, но прежний гнев кажется легким ветерком по сравнению с нынешней бурей. В душе у него сейчас бушует ураган, смерч, гибельный жгучий сирокко[50] – никогда прежде не видел я человека в таком лютом неистовстве. Боже мой! Боже мой! Да что же могла рассказать ему старая карга?

Внезапно он перестает метаться по комнате, подступает вплотную к сестре и в упор на нее смотрит – несомненно, взывая к ее совести и сурово вопрошая, не ложь ли собственного измышления все, что она тут наговорила. Сестра глубоко оскорблена вопросом… она поднимает тощую желтую руку, словно собираясь призвать Небеса в свидетели… нет… нет… она указывает на дверь, ведущую на лестницу, и, судя по презрительной усмешке, сопровождающей сей жест, говорит брату, что там лежит путь к устранению всех сомнений. Да, так и есть! Семпрониус бросается к двери… в своем лихорадочном нетерпении никак не может отпереть замок… с силой пинает дверь, и та наконец поддается. Он знаком велит сестре следовать за ним и исчезает. У Семпронии из кармана чуть не выпадает молитвенник. Она останавливается, чтобы затолкнуть книжицу обратно, а затем со спокойствием святой праведницы идет за братом, чинно сложив руки перед собой.

Боже мой! Что же за подлость у нее на уме?.. Уже смеркается. Признаюсь, мне очень хочется выбежать на улицу и, когда они выйдут, попробовать скрытно проследить за ними… как знать, возможно, тогда я наконец выясню… Погодите-ка! Погодите-ка!.. Ага, я могу избавить себя от хлопот. Разрази меня гром! Прямо сию минуту милая парочка находится в комнате Эдварда. Семпрониус стоит перед секретером сына. Секретер заперт, но толку-то? Отец взламывает замок… один за другим выдвигаются ящики, из них извлекаются бумаги… Конечно же, все счета в полном порядке, никаких подозрительных записей в расходных книгах… О нет! Я слишком долго наблюдал за Эдвардом и слишком хорошо знаю его характер и сердце: такое решительно невозможно. Кроме того, вот сейчас Семпрониус обнаруживает наполовину полный кошелек и равнодушно отбрасывает в сторону. А! Теперь понял! Он тщательно обследует секретер: явно подозревает, что там есть потайной ящичек. Да, он хочет найти (о, я мог бы подсказать, где искать!) именно то, что Эдвард старательно от всех прячет. Бесценные сокровища, которые доселе не видел ничей глаз, кроме Эдвардова (и моего), – вот что ищет Семпрониус! Господи помилуй! Он нашел! Секретная пружина поддалась, ящичек сам собой выдвинулся! И что же в нем? Так… сначала на свет божий извлекается пачка писем, аккуратно перевязанная голубой лентой. (Вы успеваете записывать, дорогой дядюшка? Прекрасно!) Далее следует букетик, но такой засохший, что мне даже не угадать, какие в нем цветы. И наконец… клянусь честью!.. не что иное, как миниатюрный портрет в шагреневом футляре! Семпрониус трясет головой и показывает миниатюру сестре, – несомненно, оригинала портрета он никогда прежде не видел. Сестра взглядывает лишь мельком и пожимает плечами – представляется равно бесспорным, что она тоже никогда прежде изображенную там особу не видела и что о личности возлюбленной Эдварда пока можно только строить догадки. Однако гнев Семпрониуса не унимается: миниатюра брошена на пол, жалкий скелет букетика вышвырнут в окно. Увы, увы бедному Эдварду! Зловредная тетка каким-то образом раскрыла тайну, которую я полагал известной только нам двоим, и теперь исполнена решимости сполна поквитаться с племянником за то, что тот порой дерзает иметь мнение, отличное от ее собственного.

Пока Семпрониус шарит в секретере, наша рьяная блюстительница нравственности отнюдь не бездействует – она роется в платяном шкафу, ведь беспечный юноша оставил ключ в замке. Теперь Семпрониус читает одно за другим письма, содержание которых, впрочем, ему явно не по вкусу: едва пробежав глазами с полдюжины строк, он рвет каждое из них в клочья, но тут же принимается за следующее. Стойте! Стойте! Семпрония возгласом отвлекает брата от чтения! Она нашла нечто очень важное! Но не возьму в толк, что именно доставляет ей такую радость. Я вижу самый обычный белый канифасовый жилет, что висел себе на ручке кресла, ничего не подозревая и не замышляя предательства. А! Тетка обнаружила в нем внутренний кармашек, на груди слева, ровно там, где об него бьется сердце. С торжествующим видом Семпрония вытаскивает из кармашка ленту, украшенную серебряным шитьем.

Ну, по чести говоря, я все еще не вижу в ленте ничего плохого – однако Семпрониус держится иного мнения: он бросает на пол непрочитанные письма, хватает ленту и внимательно ее изучает. О! Теперь понял! Любовные послания не были подписаны, личность отправительницы так и осталась неизвестной, а на ленте вышито имя дарительницы – не берусь сказать, полностью или только инициалы. Но в любом случае наша мисс Грималкин[51] достигла своей цели: она вытягивает свою тощую шею на добрых пол-ярда, а лицо у брата темнеет и одновременно пышет огнем, ни дать ни взять яростный вулкан, – и вон из окна летят жилет с лентой.

Они падают прямо на голову прохожему, который, превелико изумленный сим неожиданным приветствием, останавливается, стаскивает с головы жилет и подбирает сверкающую серебром ленту… Да провалиться мне на месте, если это не Эдвард собственной персоной! Он тотчас узнает драгоценный залог любви – но здесь, выброшенный на улицу?.. Юноша в один прыжок оказывается у двери – колокольчик неистово звонит, звонит, звонит… Пожилой седовласый лакей открывает дверь, Эдвард вихрем врывается в дом, дверь затворяется. Вижу, Семпрониус и его милая сестрица услышали бешеный трезвон колокольчика, но прежде, чем они успевают сообразить причину, Эдвард уже стоит перед ними, задыхаясь от спешки и волнения, – с горящими щеками, вытаращенными глазами, разинутым ртом и со все еще трепещущей лентой в руке. Спаниель тоже признал собственность своего хозяина и притащил в зубах белый канифасовый жилет. Эдвард как вошел, так и застыл на пороге статуей, словно окаменев при виде двух заклятых врагов своей любви, а разбросанные по полу клочья писем не оставляют у него сомнений в том, что хранилище его самой сокровенной тайны было вскрыто.

– Пожалуйте к нам, молодой человек! Входите, прошу вас! Будем премного рады вашему обществу! – восклицает отец.

Не то чтобы я слышал каждое слово, но ничто не может более красноречиво выразить саркастическую любезность, чем частые приветственные кивки и помавания рукой, в то время как губы трясутся от гнева, а глаза мечут молнии. Теперь Семпрониус указывает пальцем на миниатюру как на окончательное и непреложное доказательство вины своего сына.

А как выглядит Эдвард? Как жалкий преступник, застигнутый врасплох? Вовсе нет! Первое, что он делает, – это поднимает с пола поруганную миниатюру и прижимает к сердцу, словно желая искупить дурное обращение с ней. А теперь подходит к отцу, медленным, но твердым шагом, с видом смиренным, но не униженным… берет его руку и почтительно подносит к губам.

На месте Семпрониуса я бы значительно смягчился сердцем и едва ли сумел остаться в таком гневе, в каком намеревался пребывать. Но то ли он сам сознает воздействие на него этого поступка и страшится проявить слабость, то ли стыдится пойти на попятный слишком скоро, да еще при свидетельнице, которая впоследствии не преминет упрекнуть его в малодушном неразумии… как бы то ни было, смиренность Эдварда не производит желательного впечатления. Напротив, Семпрониус выглядит разгневанным пуще прежнего: он с силой отталкивает сына и при этом резком движении невольно ударяет ему рукой по губам, которые как раз ее целовали. Эдвард быстро отступает назад и прикрывает рот носовым платком. Но тщетно он пытается скрыть кровь, хлещущую из разбитых губ: батист окрашивается алым. Это зрелище пронимает даже старую Грималкин: со встревоженным видом она бросается между мужчинами и хватает брата за руку.