Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 148)

Камилла. Безусловно, дружеские, но и нежные тоже. Ах, Розабелла, ты понятия не имеешь, как часто эти обманщики берут маски взаймы друг у друга, чтобы залучить сердца ничего не подозревающих девушек! Ты понятия не имеешь, как любовь, завернувшись в плащ дружбы, прокрадывается в сердце, которое, если бы любовь подступилась к нему в собственном своем обличье, не впустило бы ее никогда! Короче говоря, дитя мое, поразмысли над тем, сколь многим ты обязана своему дяде; подумай, каких хлопот может стоить ему твоя склонность, и принеси в жертву долгу то, что пока еще остается чистой прихотью, которая, однако, в случае потворства может слишком глубоко запечатлеться в твоем сердце, так что потом ее уже не вытравишь никакими усилиями!

Розабелла. Твои слова справедливы, Камилла. Я и сама считаю, что мое расположение к Флодоардо – лишь мимолетный каприз, с которым легко справиться. Нет-нет, я вовсе не влюблена во Флодоардо – в этом можешь не сомневаться. Мне даже кажется, что я испытываю к нему определенную антипатию, ведь ты только что мне показала, что, проникнувшись к нему приязнью, я могу стать причиной неприятностей для моего добрейшего, прекраснейшего дядюшки.

Камилла (с улыбкой). Столь сильны в тебе чувства долга и благодарности?

Розабелла. О да, Камилла; да ты и сама впоследствии скажешь то же самое. Этот неприятный Флодоардо – сколько он мне причинил досады! Лучше бы он и вовсе не приезжал в Венецию. Уверяю тебя, он мне совсем не нравится.

Камилла. Как! Тебе не нравится Флодоардо?

Розабелла (опуская глаза). Нисколечко. Хотя я и не желаю ему ничего дурного, поскольку, знаешь ли, Камилла, у меня нет никаких причин испытывать к этому несчастному Флодоардо неприязнь.

Камилла. Ладно, возобновим этот разговор, когда я вернусь. У меня есть одно дело, меня ждет гондола. До свидания, дитя мое, и смотри не откажись от своего решения с той же поспешностью, с какой его приняла.

Камилла удалилась, Розабелла осталась одна – печальная, растерянная. Она принялась строить воздушные замки и тут же их разрушать. Придумывала желания и тут же корила себя за это. Часто оглядывалась в поисках чего-то, но и самой себе не решалась признаться, что именно ищет.

Вечер выдался душный, Розабелле пришлось укрыться от невыносимого зноя. В саду имелся небольшой фонтан, обросший мхом, над ним волшебные руки искусства и природы создали навес из плюща и жасмина. Туда Розабелла и направила свои стопы. Подошла к фонтану – и тут же отшатнулась, залившись краской, ибо на мшистом бордюре, затененный жасмином, волнующиеся цветки которого отражались в воде, сидел Флодоардо, сосредоточив взор на свитке пергамента.

Розабелла заколебалась, уйти или остаться. Флодоардо же вскочил, явно смущенный не меньше ее, и положил конец ее сомнениям, почтительно взяв ее за руку и проводив к сиденью, с которого только что поднялся.

Уйти тотчас же теперь было решительно невозможно, она нарушила бы все принципы хорошего воспитания.

Рука ее так и лежала в руке Флодоардо, но жест его оказался настолько естественным, что Розабелле и в голову не пришло произносить упреки. Но что ей делать теперь? Убрать руку? Зачем, ведь оттого, что он держит ее ладонь, нет никакого вреда, а ему это, похоже, доставляет такое счастье! Да и как могла нежная Розабелла заставить себя совершить действие столь жестокое – лишить человека того, что ему доставляет такое счастье, а ей не приносит никакого вреда?

– Синьорина, – произнес Флодоардо, только чтобы не молчать, – вы правильно поступаете, что дышите свежим воздухом. Вечер нынче дивный.

– Но я прервала ваши ученые занятия, синьор, – возразила она.

– Ни в коей мере, – откликнулся Флодоардо, после чего их занимательная беседа иссякла.

Оба потупили взоры, оба созерцали небеса и землю, деревья и цветы в надежде отыскать хоть какой-то предлог для возобновления разговора; но чем упорнее они искали, тем труднее оказывалось обнаружить искомое; в такой мучительной неловкости прошли целых две драгоценные минуты.

– Ах, какой дивный цветок! – внезапно воскликнула Розабелла, только чтобы прервать молчание, потом нагнулась и с видом крайней заинтересованности сорвала фиалку, хотя на самом деле та была ей в этот момент совершенно безразлична.

– Воистину дивный, – мрачно заметил Флодоардо и окончательно озлился на себя за то, что изрек такую банальность.

– Фиолетовый – самый прекрасный из всех цветов, – продолжала Розабелла. – Удачное сочетание красного и синего, ни один художник не способен воссоздать столь совершенный союз.

– Красный и синий, первый – символ счастья, второй – привязанности. Ах, Розабелла! Сколь завидна участь мужчины, который в один прекрасный день получит такой цветок из вашей руки! Счастье и привязанность соединены столь же неразрывно, как красный и синий, составляющий фиолетовый оттенок этого цветка.

– Вы придаете простому цветку значение, которого он совершенно не заслуживает.

– Когда бы мне знать, кто в один прекрасный день получит такой цветок из руки Розабеллы! Впрочем, я не имею права произносить такие слова. Не знаю, что нынче на меня нашло. Я только и делаю, что совершаю ошибки. Простите мне мою самонадеянность, синьорина. Я больше никогда не позволю себе столь бестактных расспросов.

Он умолк. Молчала и Розабелла.

Но хотя они и могли запретить губам вести диалог о скрытой приязни; хотя Розабелла и не произнесла: «Ты и есть тот, кто получит из моей руки этот цветок», хотя Флодоардо и не воскликнул: «Розабелла, подари мне эту фиалку и все, что в ней заключено!» – но глаза их отнюдь не молчали! Эти коварные толкователи скрытых чувств поведали друг другу куда больше, чем сердца были готовы поведать самим себе.

Флодоардо и Розабелла смотрели друг на друга так, что никаким речам уже не было места. Милая, нежная, восторженная улыбка заиграла на губах Розабеллы, когда глаза ее встретились с глазами юноши, которого она выбрала из всех живущих на земле; юноша же со смесью надежды и страха постигал смысл этой улыбки. Он все понял, сердце забилось громче, глаза засияли ярче.

Розабелла трепетала; глаза ее не могли более выдерживать пламень его взглядов, порожденный скромностью румянец окрасил ее лицо и грудь.

– Розабелла! – наконец промолвил Флодоардо чуть слышно, сам того не сознавая.

– Флодоардо! – точно так же вздохнула Розабелла.

– Отдайте мне фиалку! – воскликнул он, а потом опустился к ее ногам и смиренным, просительным тоном повторил: – О, отдайте мне ее!

Розабелла прижала цветок к груди.

– Взамен просите чего хотите. Если цена тому – царский трон, я заплачу ее или погибну. Розабелла, отдайте мне цветок!

Она кинула один быстрый взгляд на прекрасного просителя, а на второй уже не решилась.

– Мой покой, мое счастье, моя жизнь – и даже слава моя! – все зависит от одного: получу ли я этот цветочек. Отдайте мне его, и я тут же торжественно отрекусь от всего, что в мире считается ценным.

Цветок дрожал в ее белоснежной руке. Пальцы, державшие его, слегка разжались.

– Вы слышите меня, Розабелла? Я у ваших ног – или зря я прошу милостыни?

При слове «милостыня» девушка вспомнила про Камиллу и ее добропорядочные наставления.

«Что я делаю? – сказала она себе. – Или я забыла свои обещания, принятое решение? Беги, Розабелла, беги, или в этот час ты изменишь и самой себе, и своему долгу!»

Она разорвала цветок на мелкие части и презрительно швырнула на землю.

– Я вас поняла, Флодоардо, – вымолвила она. – И поскольку я вас поняла, я никогда не позволю вам возобновить этот разговор. Давайте расстанемся здесь и сейчас, и никогда более не оскорбляйте меня подобной самонадеянностью. Прощайте!

Она презрительно отвернулась, и Флодоардо остался один – он точно прирос к земле от изумления и горя.

Глава V

Наемный убийца

Едва Розабелла дошла до своих покоев, как уже горько пожалела о собственной отваге. Жестоко было давать Флодоардо столь резкий ответ, подумала она. Вспомнила, с какой печалью и безнадежностью смотрел ей вслед несчастный, убитый горем юноша, когда она повернулась и пошла прочь. Она, кажется, даже видела, что он в отчаянии простерся на земле: волосы растрепаны, глаза полны слез. Она расслышала, как он называет ее истребительницей его покоя и молит о смерти как о единственном избавлении; увидела, как он миг за мигом приближается к исполнению этого решения, проливая из-за нее слезы. В ушах у нее уже звучали страшные слова: «Флодоардо больше нет на свете». Она уже слышала, как скорбящая толпа рыдает у могилы того, кого любили все праведники и страшились все злодеи; того, кого обожали все друзья, кем восхищались даже враги.

– Увы мне, увы! – вскричала она. – То была лишь нелепая попытка изобразить из себя героиню. Решимость меня покидает. Ах, Флодоардо! Я говорила неискренне. Я люблю тебя – люблю сейчас и хочу любить вечно, пусть Камилла и бранится, пусть добрый мой дядюшка меня возненавидит.

Через несколько дней после этого разговора Розабелла заметила, какие разительные перемены произошли во внешности и манерах Флодоардо: он устранился от общества, а когда призывы ближайших друзей все-таки заставляли его появляться в их кругу, он выглядел неизменно подавленным, будто его прижимал к земле груз меланхолии.

Когда об этом узнала Розабелла, в ее нежное сердце будто вонзили кинжал. Никто не мог облегчить ее страданий, ибо никто не знал ни причин ее печали, ни происхождения ее болезни. Неудивительно, что через некоторое время ее состояние стало вызывать глубочайшую тревогу ее почтенного дядюшки. Столь же неудивительно, что Флодоардо полностью удалился от света, который сделался ему ненавистен, ибо там более не появлялась Розабелла, и что он в одиночестве предавался терзаниям страсти, которую тщетно пытался избыть, но которая, неумолимо нарастая, уже поглотила все его прочие желания и чувства.