Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 147)

Оба этих дара были поднесены тайно, но едва стало известно об особой благосклонности дожа к молодому человеку, как тот с подобающей скромностью и уважением отклонил оба дара. Он попросил лишь об одном одолжении: разрешить ему прожить свободно и независимо в Венеции один год, а по истечении этого срока обещал назвать тот род занятий, который сам он сочтет наиболее соответствующим его склонностям и способностям.

Флодоардо поселили в великолепном дворце его доброго старого покровителя Ломеллино, там он и обитал в полном затворничестве, изучая самые ценные образцы древней и современной литературы: он целыми днями не покидал своих покоев и редко показывался на публике, разве что по совсем исключительным случаям.

Однако дож, Ломеллино, Манфроне и Конари – те, кто выстроил славу Венеции на столь прочном основании, что расшатать его не смогли целые века; те, в чьем обществе ты как бы удалялся из круга простых смертных и вступал в беседу с небожителями, те, что столь благорасположенно приняли чужака-флорентийца в свой узкий круг и решили не жалеть сил, дабы превратить его в поистине великого человека, – так вот, они не могли не заметить, что жизнерадостность Флодоардо напускная, а сердце его точит тайная тоска.

Вотще Ломеллино, полюбивший юношу отеческой любовью, пытался выяснить причину его меланхолии; вотще достопочтенный дож старался развеять уныние, в котором пребывал его юный фаворит; Флодоардо оставался печальным и молчаливым.

А Розабелла? Розабелла изменила бы всем принципам своего пола, если бы оставалась веселой, пока Флодоардо грустил. Она сникла, взор то и дело затмевали слезы. День ото дня она делалась все бледнее, и дож, обожавший ее беззаветно, не на шутку встревожился о ее здоровье. Кончилось тем, что девушка действительно заболела: ее терзала лихорадка, она ослабела и не выходила из комнаты; жалобы ее при этом озадачивали самых опытных венецианских эскулапов.

В довершение всех этих нелегких испытаний, которые судьба послала Андреасу и его друзьям, однажды утром случилось одно происшествие, заставившее их встревожиться сильнее прежнего. В Венеции никогда еще не слыхивали о столь дерзких и безрассудных поступках, как тот, про который я вам сейчас расскажу.

Четверо арестованных Флодоардо бандитов – Пьетрино, Струцца, Балуццо и Томазо – были помещены под строгой охраной в темницу дожа, где их ежедневно допрашивали, и каждый восход солнца они встречали с мыслью, что он станет для них последним. Андреас и его ближайшие советники льстили себя надеждой, что общественному благополучию более ничто не угрожает, что Венеция полностью очищена от разбойников, которых можно превратить с помощью золота в орудия мщения и жестокости; и тут на всех статуях, расположенных на видных местах, на углах всех основных улиц и на колоннах всех общественных зданий, появилось следующее обращение:

ВЕНЕЦИАНЦЫ!

Струцца, Томазо, Пьетрино, Балуццо и Матео – пятеро храбрецов, равных которым не видывал свет; встань они во главе армий, они носили бы имя героев, – их называют бандитами, на деле же они жертвы несправедливой государственной политики. Да, для вас этих людей более не существует, но на их место пришел другой – имя его вы найдете в конце этого послания, – и он будет до конца предан душой и телом своим нанимателям. Я смеюсь над бдительностью венецианской полиции, смеюсь над хитроумным наглым флорентийцем, который собственной рукой тащит братьев своих на виселицу. Те, кому нужны мои услуги, да отыщут меня – ибо это совсем не сложно! Те же, кто станет искать меня с целью выдать правосудию, – отчайтесь и трепещите: я неуловим, вас же отыщу где угодно, причем тогда, когда вы этого совсем не ждете! Венецианцы, вы меня поняли! Горе тому, кто попытается открыть мое местонахождение, ибо тогда жизнь его и смерть окажутся в моей власти. А пишет сие венецианский браво Абеллино.

– Сто цехинов! – воскликнул разгневанный дож, дочитав это послание. – Сто цехинов тому, кто отыщет этого злокозненного Абеллино, и тысяча тому, кто передаст его в руки правосудия.

Но тщетно обшаривали шпионы все притоны Венеции, они не нашли никакого Абеллино. Тщетно любители легкой поживы, равно как и алчные и изголодавшиеся, затягивали свое пребывание в городе, ибо слишком заманчивым было обещание тысячи цехинов. Абеллино был осторожен, и хитроумие им не помогло.

Тем не менее кто-то постоянно утверждал, что опознал Абеллино, то в одном обличье, то в другом – старика, гондольера, женщины, монаха. Кто-то время от времени где-то его видел, вот только, как на грех, никто не мог сказать, где он появится в следующий раз.

Глава IV

Фиалка

В начале предыдущей главы я сообщил читателям, что Флодоардо овладела сильнейшая меланхолия, а Розабелла занедужила, однако я не сказал, чем были вызваны эти внезапные перемены.

В день своего прибытия в Венецию Флодоардо был сама жизнерадостность и становился душой всякой компании, но в один прекрасный день утратил все свое веселье; по странному совпадению в тот же самый день у Розабеллы проявились первые симптомы болезни.

Ибо в тот самый злосчастный день по прихоти судьбы – а может, и богини любви (у нее тоже бывают свои прихоти) – Розабелла забрела в сад своего дяди, куда доступ был открыт только самым близким друзьям дожа; сам дож частенько предавался там отдыху в одиночестве и молчании на закате душных дней.

Розабелла, погруженная в свои мысли, бесцельно бродила по широким тенистым аллеям сада. Иногда, поддавшись досаде, она срывала с изгороди ни в чем не повинные листочки и бросала их на землю; иногда вдруг останавливалась, чтобы потом снова двигаться вперед, снова останавливалась, поднимала глаза к чистому синему небу. Иногда ее прекрасная грудь вздымалась бурно и порывисто, иногда с коралловых уст срывался невольных вздох.

– Он так хорош собой! – произнесла она тихо и столь пристально уставилась в пустоту, будто увидела нечто, скрытое от взоров обычных людей. – Да, Камилла права, – заключила она, помолчав, и нахмурилась, будто имея в виду, что Камилла ошибается.

Эта самая Камилла была ее гувернанткой, подругой, наперсницей, можно сказать почти матерью. Розабелла рано лишилась родителей. Мать ее умерла, когда девочка едва могла пролепетать ее имя, а отец Жискардо с Корфу, капитан венецианского корабля, девять лет назад погиб в самом расцвете сил в стычке с турками. Камилла, достойнейшая особа, с великой честью носящая имя женщины, заменила Розабелле мать, воспитывала ее с младенчества, а теперь стала ее лучшей подругой, той, кому девушка поверяла все свои невеликие тайны.

Розабелла все еще предавалась размышлениям, когда эта самая дивная Камилла вышла с боковой тропинки и поспешила к своей воспитаннице. Розабелла очнулась от дум.

Розабелла. Ах, Камилла, дорогая, это ты? Что привело тебя сюда?

Камилла. Ты не раз называла меня своим ангелом-хранителем, а ангелу-хранителю полагается постоянно быть рядом с тем, кого он опекает.

Розабелла. Камилла, я все обдумывала твои доводы; не могу отрицать, что сказанное тобой совершенно справедливо, очень мудро, и все же…

Камилла. И все же, хотя твой здравый смысл со мной и согласен, сердце твое ему противится.

Розабелла. Да, именно так.

Камилла. И я не виню твое сердце за то, что оно со мной не согласно, бедняжка моя. Я же сказала тебе напрямик, что, будь я в том же возрасте, что и ты, и встреться на моем пути такой человек, как Флодоардо, я не осталась бы равнодушной к знакам его внимания. Не стану отрицать, юный чужестранец крайне привлекателен, а потому для любой женщины, сердце которой свободно, он крайне опасный спутник. Внешность у него очень располагающая, манеры любезные, и, хотя он и пробыл в Венеции совсем недолго, никто уже не сомневается в том, что он наделен множеством благородных и исключительных черт. Но, увы, он всего лишь бедный аристократ, и мало надежды на то, что богатый и могущественный венецианский дож отдаст свою племянницу за человека, который – давай называть вещи своими именами – явился сюда без гроша в кармане. Ах, дитя, я тебя уверяю: романтик-авантюрист не годится в мужья Розабелле с Корфу.

Розабелла. Любезная моя Камилла, да кто говорит про замужество? Я испытываю к Флодоардо лишь дружескую приязнь.

Камилла. Вот как! Значит, тебя вовсе не смутит, если одна из наших богатых дам предложит Флодоардо свою руку?

Розабелла (поспешно). О! Флодоардо никогда не примет ее предложения, Камилла; в этом я не сомневаюсь.

Камилла. Дитя, дитя, с какой готовностью ты предаешься самообману! Должна тебе сказать, что любая влюбленная девушка связывает – подчас бессознательно – стремление к вечному союзу с мыслью о вечной привязанности. Но если ты станешь предаваться подобным грезам касательно Флодоардо, ты жестоко оскорбишь своего дядю, добрейшего человека, который тем не менее вынужден подчиняться жесточайшим правилам политического этикета.

Розабелла. Я все это знаю, Камилла, но как мне заставить тебя понять, что я не влюблена во Флодоардо и не собираюсь в него влюбляться, что ни о какой любви даже и речи нет? Повторяю, я испытываю к нему искренние, пылкие дружеские чувства, – безусловно, Флодоардо этого заслуживает. Заслуживает, говорю я? Ах, чего только не заслуживает Флодоардо!