Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 105)

С того дня Йоселин стал для него предметом нежной заботы и привязанности, младшим братом, созданием без единого изъяна, тем, кого он, Ойген, спас от верной смерти. Любовь к Йоселину теперь жила в сердце мальчика наряду со скорбью о земных страданиях матери и страхом за ее посмертную участь. Однако шли годы, он взрослел, и домочадцы с уверенностью полагали, что вскоре в нем проснутся иные страсти. Ойген по-прежнему избегал общества – но только мужского. В женском же обществе его обычная меланхолия будто бы таяла, обращаясь чувственной истомой. Когда служанки графини заводили с ним ласковую речь, очи юного отрока увлажнялись и сверкали огнем, а бледные ланиты покрывались лихорадочным румянцем. Было также замечено, что после достижения пятнадцати лет Ойген, всегда бывший усердным молельщиком, стал возносить молитвы исключительно женщинам-святым.

Вот и сейчас, в часовенной молельне, он преклонял колени перед Богородицей. В свои короткие приезды в отчий замок молодой рыцарь всегда обращал внимание на необычное поведение пажа. Хотя забота о своей доброй славе вынуждала Рудигера скрывать от сына свою кровную связь с Ойгеном, сам Осбрайт никогда не упускал случая выказать мальчику искреннее расположение. Но все его попытки сблизиться отвергались с упрямой холодностью. Ойген видел в нем человека, занимающего место, которое принадлежало бы ему самому, займи его мать в свое время место Магдалены. Он не мог не завидовать счастливому наследнику и законному отпрыску Рудигера. А когда он думал о том, что, если бы не постылый старший брат, в один прекрасный день возлюбленный Йоселин стал бы владельцем обширных франкхаймских земель, к его зависти и отвращению примешивалось чувство, которому ничего, кроме его религиозных принципов, не мешало перерасти в ненависть. Как истый христианин, он не мог никого ненавидеть, но как человек, он ясно чувствовал, что любить старшего сына Рудигера и старшего брата Йоселина для него решительно невозможно.

В конце концов, так и не встретив отклика на свое доброе внимание, Осбрайт оставил всякие мысли о своенравном паже, а интерес, с каким он сейчас наблюдал за ним, проистекал из воспоминаний о горячей привязанности Ойгена к убитому ребенку. В печальном молчании он слушал, как юноша со страстным набожным пылом изливает свое горе, как с почти исступленным воодушевлением, в самых трогательных выражениях, описывает совершенства своего любимца и оплакивает невосполнимую утрату. Но каково же было удивление рыцаря, когда Ойген завершил свои молитвы обращением к благословенному духу Йоселина, которого заклинал оберегать от всех опасностей и с небесной заботой хранить драгоценную жизнь Бланки Орренбергской!

С губ Осбрайта сорвался изумленный возглас, выдавший его присутствие. Ойген вскочил на ноги и в замешательстве выронил четки из черного дерева и коралла. Осбрайт прыгнул вперед и подхватил четки – они были ему хорошо знакомы, а если бы даже он и усомнился, имя Бланки, выгравированное на золотом кресте, тотчас рассеяло бы все сомнения. В один миг тысячи ревнивых опасений пронеслись у него в уме. Юный паж отличался редкостной красотой. Его тонкая изящная фигура могла бы послужить ваятелю образцом для статуи Зефира[79]. Щеки его сейчас рдели румянцем волнения, длинные волнистые волосы блестели в солнечных лучах темным золотом. Осбрайт устремил на пажа неприязненный взор и надменно осведомился, каким образом к нему попали эти четки.

– Я… я нашел их, благородный господин, – пробормотал Ойген, дрожа от смущения. – Возле пещеры Святой Хильдегарды.

– И ты, конечно же, не знаешь, кому они принадлежат, иначе не оставил бы их в своем владении. – (Ойген хранил молчание.) – Что ж, мне нравится искусность работы. Вот брильянт цены немалой – возьми его, Ойген, а четки пусть будут моими.

Он снял с пальца перстень и протянул пажу, но щедрый подарок не был принят.

– Ах! Господин Осбрайт! – воскликнул Ойген, упав на одно колено. – Заберите мою жизнь, она в полном вашем распоряжении! Но покуда я дышу, не лишайте меня этих четок, умоляю вас! Они – единственная моя память о событии, безмерно дорогом моему сердцу… О знаменательном дне, когда я впервые почувствовал ценность своей жизни. Три месяца тому назад, на охоте, когда я скакал вослед за моим повелителем, вашим отцом, мой конь вышел из повиновения и понес меня к пропасти. Все попытки удержать его остались тщетными. Наконец я спрыгнул с седла, но уже слишком поздно, чтобы спастись: я скатился по крутому склону и грянулся на дно ущелья. От удара я лишился чувств, но, надо полагать, кусты смягчили мое падение и уберегли от погибели. Очнувшись, в первую минуту я вообразил, что разбился насмерть и теперь пребываю на небесах, ибо надо мной склонялось ангельское создание, излучающее благожелательность, с исполненным сострадания взором! И таким сладкозвучным голосом она спросила, невредим ли я! И с таким искренним волнением поведала, как по выходе из грота Святой Хильдегарды она увидела мое падение и испугалась за мою жизнь, как принесла воды из пещеры, чтобы смыть кровь с моего лица, и разорвала свое головное покрывало, чтобы перевязать мою расшибленную голову! А потом она так ласково подбодрила меня, заверив, что опасность миновала, и выразив надежду, что я скоро оправлюсь! О, сколь ценна стала моя жизнь в собственных моих глазах, когда я увидел, что она хоть чего-то стоит в ее глазах!

– Значит, имени прекрасной девицы ты не узнал?

– О нет, милорд, прямо тогда же – не узнал! Но, увы, угадал его слишком скоро, ибо, едва лишь я упомянул о замке Франкхайм как о месте своего обитания, она громко вскрикнула, вскочила с земли и, обнаруживая все признаки тревоги и ужаса, бежала прочь с быстротой стрелы! Сердечное предчувствие подсказало мне, что она, наверное, принадлежит к семейству Орренберг, раз одно упоминание о Франкхайме возбудило в ней такое отвращение. Подозрение мое подтвердилось, когда я обнаружил на земле рядом с собой забытые ею в спешке четки, на кресте которых вырезано драгоценное имя Бланки! Имя, что с той минуты я благословляю в каждой своей молитве! И в душе почитаю таким же священным, как имя моего святого покровителя!

– И ты больше ее не видел? Больше не говорил с ней? Отвечай честно, юноша, иначе, клянусь…

– О, не беспокойтесь, сударь, я не имею намерения вас обманывать. Да, потом один раз, всего только один я пытался к ней подойти – хотел вернуть четки и поблагодарить за вовременную помощь. Но, едва завидев меня, она впала в прежний ужас, пронзительно вскрикнула: «Ах! Франкхайм!» – и кинулась прочь, словно спасаясь от убийцы. Больше я не искал встречи с ней. Поняв, какие чувства вызывает в ней один мой вид, я твердо положил не навязывать свое ненавистное присутствие той, кого обожаю всем сердцем. Теперь вы знаете все. Прошу вас, благородный рыцарь, верните мне четки!

Искренность этого рассказа полностью развеяла ревнивые опасения Осбрайта. Страстная, но почтительная манера, в которой Ойген говорил о Бланке, и экстатическое восхищение, которое она вызвала в нем своим обликом, одновременно возрадовали и умягчили молодого воина. Он не мог не проникнуться приязнью к восторженному пажу, чье влюбленное сердце билось в лад с его собственным. Однако Осбрайт почел разумным скрыть свое благоприятное впечатление и сопроводить возвращение четок лекцией о том, сколь глупо питать такую безнадежную страсть.

– Вот твои четки, – молвил он, напустив на себя суровый вид, совсем несообразный с подлинными чувствами. – Хотя не знаю, делаю ли я тебе добро, возвращая их. Безрассудный юноша, к кому ты проникся таким пылким обожанием? К дочери заклятого врага твоего покровителя! К дочери человека, обвиненного в убийстве твоего самого дорогого друга! Человека, которому всего сорок часов назад в этой самой часовне ты поклялся отомстить…

– О нет, нет, нет! – с ужасом вскричал паж. – Я никакой клятвы не давал! Я слышал богопротивные слова, но не присоединился к ним! И когда все вокруг проклинали семью Орренберг, я молился за ангела Бланку!

– За дочь предполагаемого убийцы Йоселина? Йоселина, которого ты, по твоим же словам, любил всей душой…

– О! Я воистину любил Йоселина, горячо и преданно! Но Бланку люблю даже больше, чем Йоселина, в тысячу и тысячу раз больше!

– Любишь, говоришь? Увы тебе, несчастный! Кого ты любишь? Единственное дитя богатого и знатного графа Орренберга, второочередную наследницу франкхаймских владений, где ты рос и воспитывался милостью моего отца. Бланка, графиня Орренбергская, и сирота-паж Ойген, найденыш, без семьи, без друзей, – как плохо сочетаются эти имена! Мой славный мальчик, не хочу ранить твои чувства, но помысли о полной безнадежности своих сердечных устремлений, очнись от романтических грез и изгони из сердца безумную страсть!

Во время этой тирады румянец сошел со щек Ойгена, восторженный огонь погас во взоре, глубокий мрак меланхолии покрыл лицо. Голова его поникла на грудь, глаза наполнились слезами.

– Истинно, истинно так, господин рыцарь, – молвил он после краткого молчания. – Я и сам все знаю! Я сирота, без семьи, без друзей. Да поможет мне Бог!

Он прижал распятие к дрожащим губам, смиренно поклонился Осбрайту и двинулся к выходу из часовни.