Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 104)

Леннард призвал на помощь все свое красноречие, дабы укрепить юношу в его сердечной привязанности. Он горячо возмутился несправедливым предположением о причастности Густава к убийству и охарактеризовал последнего как гуманнейшего из смертных, чья вина состояла скорее в том, что в своей сострадательности и благожелательности он всегда выходил за пределы разумного, нежели в том, что он соблазнился совершить такое зверское преступление, как убийство невинного ребенка. А что же до соображений выгоды, якобы подвигших Густава на злодейство, то Леннард привел тысячу примеров его бескорыстия и щедрости, каждого из которых достало бы, чтобы убедить даже самых предвзятых недоброхотов, что человек, способный на такие поступки, совершенно чист от скверны алчности. В заключение достойный рыцарь пообещал оказать своему молодому другу все посильные услуги. Полагая необходимым возможно скорее сообщить обо всем Густаву, он решил завтра же посетить замок Орренберг, где предложения Осбрайта, вне всякого сомнения, будут с готовностью приняты. Прежде всего, однако, сейчас надлежало изгнать из головы Рудигера мысль, что за убийством его младшего сына стоит Густав, а потому Леннард посоветовал юноше приложить все усилия к обнаружению настоящего убийцы. После раскрытия этой кровавой тайны, считал он, все прочие трудности покажутся сущими пустяками. Осбрайт принял совет с благодарностью, дал слово в точности ему следовать и, переночевав в замке Клиборн, наутро с обновленной надеждой вернулся в часовню Святого Иоанна.

Отец Петер оказал гостю радушнейший прием, хотя еще и не знал, что его скромной келье выпала честь приютить самого наследника Франкхайма. Осбрайт заставил старика повторить историю убийства в мельчайших подробностях, и среди прочего тот упомянул, что у мертвого Йоселина отсутствовал мизинец на левой руке, – и сколько ни искали палец на роковом месте, так нигде и не нашли. Осбрайт подумал, что это весьма необычное обстоятельство вполне может оказаться ключом к разгадке тайны. Но еще больше он обнадежился, когда узнал, что у предполагаемого убийцы имелась жена, к которой тот даже на дыбе взывал с самым горячим чувством.

Не может ли быть, что любимая жена пользовалась полным доверием мужа, а следственно, знает причину, побудившую его к злодеянию? Осбрайт решил собственнолично допросить женщину, но выяснилось, что еще третьего дня она отправилась к родственнице, проживающей неблизко, и ныне безутешно оплакивает там потерю своего злосчастного мужа. Уехать, не повидавшись с Бланкой, было выше его сил. Он положил провести день в келье отца Петера, вечером наведаться в пещеру Святой Хильдегарды, удостовериться, что сердце Бланки по-прежнему принадлежит ему, и уже оттуда тронуться в путь без дальнейшего отлагательства.

Близился вечер. Осбрайт покинул келью и зашагал к выходу из часовни, когда вдруг услышал бормотание, доносившееся из крохотной боковой молельни, посвященной Богородице. Он бросил мимолетный взгляд в открытую дверь комнатушки. Там перед алтарем страстно молился коленопреклоненный юноша, в котором при втором взгляде Осбрайт признал пажа Ойгена.

Еще с малых лет Ойгена отличала чрезвычайная чувствительность, коей последующие жизненные события придали общий оттенок нежной меланхолии. Рудигер глубоко ценил и почитал благородную Магдалену, но при посещении монастыря Святой Хильдегарды спустя несколько лет после свадьбы вдруг понял, что никогда прежде не знал настоящей любви. Там он встретил святую сестру, произведшую на его сердце самое сильное впечатление. Граф обладал многими возвышенными достоинствами, но владение своими страстями в их число не входило. Его неотразимое обаяние, в свое время завоевавшее для него сердце Магдалены, восторжествовало над строгими принципами сестры Агаты. Она сбежала с Рудигером из монастыря и стала матерью Ойгена.

Но никакие уговоры соблазнителя, не утратившего любви к ней и после удовлетворения своей страсти, не могли заглушить в груди Агаты криков раскаяния. Она полагала себя позором своей благородной семьи и осквернительницей священного брачного ложа. Ее неотступно мучал ужас разоблачения и страх Божьей кары за клятвопреступление перед Небом. Она каждую минуту трепетала всем своим существом, ожидая наказания в бренном мире и не уповая на помилование в мире загробном. Наконец душевные терзания Агаты сделались совершенно невыносимыми. Она решила разорвать позорные цепи, связывавшие ее с Рудигером, и попытаться искупить ошибки прошлого вечным раскаянием в будущем. Она написала Магдалене письмо с полным признанием, умоляя о прощении для себя и о защите для своего беспомощного младенца, а затем поспешила сокрыть свое бесчестье в уединенном месте, обнаружить которое покинутый соблазнитель не сумел, как ни старался.

Магдалена простила мужу измену, проявила сочувствие к его сердечным страданиям и стала милостивой покровительницей его внебрачного отпрыска. Из заботы о добром имени Рудигера было решено сделать вид, будто он никакого отношения к делу не имеет, и сохранить в тайне позорные обстоятельства рождения ребенка. Соответственно, Ойген воспитывался как подкидыш, чье беспомощное положение вызвало внимание и жалость Магдалены. Однако такой благостный обман продолжался недолго. Несчастная мать почуяла приближение смерти и не смогла воспротивиться желанию напоследок увидеть и благословить свое дитя, хотя и благоразумно решила сохранить в тайне свое родство с ним.

Жестокие угрызения совести и суровая епитимья, которую она на себя наложила, до костей истощили Агату. Изнуренная долгой дорогой, со сбитыми в кровь ногами, еле живая, она добралась до замка Франкхайм, там разыскала мальчика – и при виде его материнское сердце, разрывавшееся от нежности и горя, не удержалось и выдало свою тайну.

Ойген сызмалу отличался необычным нравом. Чуждый детским забавам, он мог часами слушать истории об убийствах и разбойниках, но более всего любил рассказы о святых чудесах и страданиях христианских мучеников. Излюбленным местом прогулок у него было кладбище, где он проводил целые вечера, заучивая высеченные на надгробьях эпитафии. Он редко смеялся, и даже его улыбка дышала меланхолией. Каждое слово, каждый взгляд и жест выдавали в нем натуру экстатическую, а за свою любовь ко всем церковным церемониям и постоянное распевание религиозных гимнов он получил среди франкхаймских домочадцев прозвище Маленький Аббат.

Такого вот склада мальчик в нежном возрасте десяти лет внезапно очутился в объятиях своей умирающей матери, которую давно уже не числил среди живых. Ее неожиданное признание, ее дикий, изможденный вид, изодранная одежда, сбитые в кровь ноги, ее страстные поцелуи и надрывные рыдания; ее рассказ о своих грехах, о раскаянии, о смертном страхе перед грядущей карой, о своей жестокой, беспримерной епитимье – вынести все это разом оказалось не под силу чувствительной душе Ойгена. Когда несчастная мать, невзирая на все старания Магдалены продлить ей жизнь, испустила дух, а сына вырвали из мертвых объятий, он находился в тяжелом бреду.

Едва графине сообщили, что какая-то полуживая нищенка во всеуслышание назвалась матерью Ойгена, она тотчас кинулась спасти впечатлительного ребенка от столь ужасной сцены. Но она подоспела слишком поздно – монахиня через считаные мгновения скончалась, а Ойген впал в бредовое беспамятство, перед которым врачебное искусство оставалось бессильным целый год.

Наконец чувства к нему вернулись, но сердце, похоже, так никогда и не оправилось от мучительной раны. Бледный, пониклый, погруженный в печальные раздумья, мальчик ни в чем не находил радости. Он отказался от всех развлечений, потерял интерес ко всем занятиям, как образовательным, так и военным. Когда капеллан выговаривал ему за невнимательность к урокам и когда вассалы-воины насмешливо обзывали его неженкой, он внимал укорам и насмешкам с полным безразличием и отвечал на них молчанием. Дни он проводил в вялой праздности: бывало, часами стоял на берегу реки, бросая камешки и глядя на круги, что расходились по воде и бесследно исчезали. Напрасно старались Магдалена и ее супруг вывести Ойгена из душевного оцепенения. Вынужденный терпеть их доброту, он явно находил ее обременительной и всячески от нее уклонялся. Прискорбная история Агаты всецело занимала мысли мальчика. Он не мог не считать, что Магдалена занимает место, по праву принадлежавшее его матери, и не мог не считать, что во всех горестях его матери повинен Рудигер. Граф относился к нему с истинно отцовской нежностью, но так и не сумел от него добиться ничего сверх безропотного послушания и холодного уважения.

Ойген видел в себе несчастное одинокое существо, чье рождение навеки заклеймило мать позором и произошло при обстоятельствах слишком постыдных, чтобы оставшийся в живых родитель признал его своим сыном. Доброта Магдалены проистекала из простой жалости; один вид отца вызывал воспоминания о зле, причиненном матери. Мальчик полагал, что не вправе рассчитывать ни на чью любовь, и сам никого не любил, покуда волей случая не сделался спасителем маленького Йоселина. Ребенок отошел далеко от беспечной няньки и упал в реку. Опасного происшествия не заметил никто, кроме Ойгена, который совсем не владел мастерством плавания, поскольку упорно отказывался упражняться вместе со сверстниками. Река была глубокая, с сильным течением; пытаться спасти Йоселина значило подвергнуть себя равно смертельной опасности. Однако неженка Ойген без малейшего колебания прыгнул в воду, одной рукой схватил дитя за одежду, другой вцепился в нависшую ветку ивы и так удерживал почти бесчувственного Йоселина, покуда своими истошными криками не привлек внимание слуг. Те поспешили к месту происшествия и подоспели как раз вовремя, ибо ветка уже надломилась, грозя ребенку и его спасителю неминуемой погибелью.